Фартовый человек

физического уничтожения. Многие из тех, кто делал Революцию, имели на городовых зуб, а то и два. Ленька, впрочем, к числу таковых не принадлежал, почему и к постовым милиционерам относился с полным безразличием.
Его почему-то очень смешила сама затея покупки. Адъютант в подобных случаях с Ленькой подолгу не спорил. Высказал свое мнение – и довольно. Гавриков в Пантелеева и его удачу безусловно верил.
Магазин бывший «Бехли» был ухоженным, как коробка для бархатных дамских туфель. Леньке сразу там понравилось. Он уселся в кресло для примерки и попросил принести сапоги.
– Мои-то видишь – износились, – прибавил он добродушно.
Продавец, сухой, с прилизанной головой, посмотрел на Ленькину ногу в разбитом сапоге без интереса и любезности. На морщинистом лице не дрогнула ни единая складочка. Молча продавец отвернулся к полке и прошелся по ней пальцами, не прикасаясь к товару; затем извлек пару и подал Леньке.
– Извольте попробовать вот эти.
Ленька охотно взял сапоги. Голенища ласкательно скользнули по руке, да и вообще выглядели они фасонисто. Фу ты, вот ведь времена настали. Недавно еще с мертвых снимали обувь – не по размеру носили, уродовали ноги, да ведь все лучше, чем обморозиться. Сейчас, вишь, не то. Хорошо сейчас.
– Покажи документы.
Ленька застыл – одна нога босая, другая в сапоге. Морщинистый продавец с достоинством отошел к полкам и начал поправлять товар до идеальной ровности.
Ленька поднял голову. Над ним стояли двое, один с петлицами, чином повыше, другой – обычный квартальный милиционер, не тот, что дежурил на углу, а другой. Должно быть, совершают обход: сейчас такие меры принимаются против бандитизма. Как будто это помогает.
– Документы, товарищи, покажите, – повторил тот, что с петлицами, прихватывая взглядом, помимо Пантелеева, еще и Адъютанта.
– А вы кто? – спросил Ленька, обаятельно улыбаясь.
– Начальник районного отделения Бардзай, – представился милиционер. – Документы предъявите и можете быть свободны.
Но по лицу Бардзая Ленька видел, что все далеко не так просто и не сведется дело к проверке документов. Бардзай почти наверняка знал, с кем разговаривает. Не умеет притворяться рабоче-крестьянская милиция. Тем временем Адъютант медленно отошел в тень, опуская руку в карман за пистолетом.
Может быть, Бардзай притворялся и плохо, зато с бдительностью у него все было в полном порядке. Уловив движение Гаврикова, Бардзай мгновенно развернулся в его сторону и выстрелил. Гавриков от выстрела ушел, и в тот же миг выстрелил Ленька Пантелеев.
Бардзай резко откинулся спиной к полкам, стукнулся головой о каблук выставленного на продажу сапога, крякнул и повалился на пол. Ленька вскочил, бросился к двери. Продавец сел на корточки, обхватил руками голову и спрятал лицо в коленях. Тихо покачиваясь, он что-то шептал, а Бардзай с залитым кровью лицом неподвижно смотрел на него и ничего не слышал.
Гавриков пальнул в милиционера. По улице бежали люди, мелькнули в витрине. Затем разбилось стекло, пуля влетела в магазин, сделала заметную прореху в новом сапоге. Ленька выстрелил в милиционера, попал ему в руку. Тот успел ответить, но досадно промахнулся.
В окно и дверь магазина ворвалось еще несколько человек, и один из них, едва вбежав, разрядил маузер Леньке прямо в лицо. Пуля, однако же, лишь вскользь царапнула Леньке висок. Сразу побежала кровь, очень много крови, и Леньке залило левый глаз.
Продавец, сидя внизу, закашлялся. Этот мирный, никак не связанный с обстановкой боя звук вдруг удивил Леньку. Возможно, Пантелеев был единственным, кто его услышал. Адъютант продолжал стрелять. Еще два выстрела, и патроны кончились.
Ленька бросился к подсобке, где наверняка имелся черный ход. Лишь бы очутиться на улице, а дальше всегда можно уйти. Город поглотит свое творение, примет его и скроет от погони.
Но выхода из магазина «Кожтреста» не было. Навстречу Пантелееву через подсобку, стреляя, бежало еще двое. Леньке вдруг стало дурно. Вся левая сторона лица и груди были залиты кровью. Он качнулся, взялся рукой за стену, улыбнулся криво и страшно, и тут его повязали.

Иван Васильевич положил телефонную трубку медленно, как будто боялся неосторожным движением спугнуть или, того хуже, покалечить какое-то прелестное хрупкое создание. Потом так же медленно раздвинул губы в улыбке. Дзюба перестал мучить себя выведением букв на бумаге, поднял лицо от листка и позволил себе удивиться:
– Что с вами, Иван Васильевич?
– Пантелеев арестован, – ответил Иван Васильевич странно звенящим голосом.
– А! – удовлетворенно выговорил Дзюба и