Философ

в неделю, согласны?
Принимая во внимание стоимость жилья и кормежки, я даже без этих наличных получал немалую прибавку. Да и жить я буду в центре Кембриджа, а не в двух остановках подземки от него. Но что, если Альма вдруг передумает или же я ей разонравлюсь? Я опять окажусь на улице и без какой-либо работы. Я сказал ей об этом.
– Вам следует усвоить более высокое мнение о себе, мистер Гейст.
Я все еще не мог заставить себя согласиться. В голове моей продолжали вспыхивать мгновенные картины: она, голая, извивающаяся. Не хотел бы я снова увидеть такой сон. Меня учили умению доказывать и опровергать все что угодно, и я понимал, что силюсь отыскать нечто такое, в чем ее можно было бы упрекнуть.
– Вы все равно не сможете принять правильное решение, пока не осмотрите дом, – сказала она. И встала. – Пойдемте.

Я хоть и посещал дом Альмы почти каждый день вот уже шесть недель кряду, но за пределами гостиной мне бывать не приходилось – если не считать «дамской комнаты» по соседству с холлом. Остальные четыре пятых дома оставались для меня загадкой.
Поэтому к кухне я следовал за Альмой полным возвышенных предвкушений. Неразумно возвышенных. В конце концов, это была кухня, а не подземная тюрьма и не сераль, – хотя, в отличие от многих кембриджских кухонь, оборудованных бытовыми устройствами из нержавеющей стали и современной фурнитурой, в этой ничто, похоже, за последние сорок лет не менялось. Духовка выкрашенной под стать шкафчикам в коричневый цвет плиты не превосходила размерами средней микроволновки. Что до настоящей микроволновки, таковая отсутствовала. На плите стоял старенький чайник. Еще я увидел хлебницу, гриль-тостер, маленький транзисторный приемник, потрескавшийся кувшинчик с четырьмя-пятью вилками не то ложками и несколько плиток шоколада. Над небольшим столиком висел телефонный аппарат с наборным диском.
– Признаюсь, готовить я почти не умею. Раз в неделю сюда приезжают люди из магазина, что за углом. Если вы согласитесь принять мое предложение, я позвоню им и добавлю к моему обычному заказу продукты, которые предпочитаете вы. – Она развернула одну из плиток, отломила для меня кусочек шоколада. – Мой единственный порок. Шоколад я заказываю в Цюрихе.
– Восхитительный, – сказал я. (Так оно и было.)
– Стиральная машина и сушилка вон там, впрочем, стиркой занимается моя домашняя работница. Она более чем способна справиться и с вашими вещами.
– Мне становится все труднее ответить вам отказом.
– Чего я, собственно, и добиваюсь, – сказала она.
Мы возвратились в гостиную, пересекли ее, направляясь к еще одной двери, и оказались в темном коридоре. У подножия лестницы Альма остановилась.
– Мои комнаты на втором этаже, там же и та, что отведена под телевизор. Если хотите, могу купить для вас второй.
– Вряд ли он мне понадобится.
– Очень хорошо. И должна сделать еще одно признание: я люблю некоторые программы. Надеюсь, вы не станете слишком строго судить меня за это.
Я улыбнулся:
– Не стану.
– Ну, тогда мне, возможно, удастся уговорить вас составить мне компанию, когда я буду их смотреть.
– Я непременно посмотрю по разу каждую из них.
Альма улыбнулась и повела головой, предлагая мне следовать за ней.
Сначала мы миновали бельевой шкаф («Он весь в вашем распоряжении»), затем вошли в тускло освещенную восьмиугольной формы комнату. Луч послеполуденного солнца, пробиваясь в щель между задернутыми шторами, падал на нотный пюпитр с «Юмореской № 6, соль минор» Сибелиуса. Стоящая наособицу высокая стойка проигрывателя грампластинок с прислонившимся к ней скрипичным футляром; заполненный долгоиграющими пластинками шкафчик с сетчатой дверцей; двухместный диванчик с переброшенным через подлокотник большим шерстяным пледом составляли всю обстановку.
– Мама связала этот плед, когда я была девочкой, – сказала Альма. – Теперь он кажется мне слишком жарким. Но навевает приятные воспоминания.
Она подошла к футляру. Я надумал было помочь ей, однако, решив, что это будет хорошей проверкой Альмы на намерение обратить меня в помощника по дому, остался стоять на месте и с удовольствием увидел, как легко она нагибается и выпрямляется. Она опустила футляр на диванчик. Внутри обнаружилась скрипка, покрытая необычным лаком – красным, почти пурпурным. Альма отложила ее в сторону, открыла маленькое отделение футляра и вынула из него черно-белую фотографию мужчины с бородкой клинышком.
– Мой отец, – сказала она.
Грубоватое, прямоугольное лицо, никаких признаков утонченности Альмы