Философ

тетя Рита сказала, что попросит отца Фреда произнести поминальную речь, у него всегда так хорошо получается. Я, конечно, никого зазывать не стала бы, но если люди хотят помочь, то нельзя же им отказывать, это грубо. Только я не хочу ничего предпринимать, если ты не приедешь. Это будет выглядеть неправильно. А так, я хотела бы, и, знаешь что, я думаю, папа тоже, если бы он сейчас был здесь, он так и сказал бы. Но, если ты не приедешь, он не согласится. Я уверена, не согласится. Так что все зависит от тебя. Ты и сам знаешь, мы никогда на тебя не давили, не требовали того или другого, но я думаю, ты правильно поступишь, если приедешь.
Пауза.
– Джои?
– Я здесь.
– Ты меня слышишь?
– Слышу.
В день похорон я впервые в жизни прокатился на лимузине. Когда мы подъехали к кладбищу, собравшаяся у него толпа поразила меня размерами. На следующее утро газета назвала ее самым большим скоплением людей со времени похорон начальника городской пожарной команды, умершего от аневризмы аорты прямо на благотворительной вечеринке. Сквозь дымчатое стекло я различил футбольного тренера Криса, легендарно неуступчивого мужчину с красным, как мясо, мокрым лицом. Лимузин остановился, ворота волшебным образом распахнулись – как будто за ними стоял невидимый дворецкий. Не так ли чувствует себя человек, на которого внезапно свалилась слава? Мать выбралась из машины, неловко цепляясь за пару протянутых ей рук. За нею последовал отец, расфуфыренный, – даром что он чувствовал себя в своей тарелке, только облачившись в рабочий комбинезон. И наконец, я, в одном из старых фланелевых костюмов Криса. Кожа у меня зудела, штаны были тесны, и, вылезая из лимузина, я споткнулся и упал. Ко мне бросились, подняли меня, кто-то окликнул отца, он вернулся за мной. Я шел, зажатый между ним и футбольным тренером, и ощущал себя узником, которого ведут к виселице, – отвернись от него на миг, он тут же и сбежит. В определенном смысле я и был узником. Мне потребовалось несколько лет, чтобы понять, куда я побегу, однако, поняв, я удрал сразу.
В трубке продолжал звучать голос матери, говорившей теперь что-то о билетах на самолет.
– Постой, – сказал я. – Я же еще не пообещал, что приеду.
По наступившему молчанию я понял, что она собирается с необходимыми для взрывной истерики силами. И сказал, чтобы отвлечь ее от этого занятия:
– Я сделаю все, что в моих силах, однако ничего не обещаю. Я не могу уезжать отсюда, когда мне захочется. О каких датах идет речь?
Она возмущенно пискнула и сказала:
– Ты забыл, когда его день рождения.
– Не забыл. Десятого октября. Я тебя не об этом спрашиваю. Я спрашиваю, на какой срок мне придется у вас задержаться?
– На одну ночь, последний самолет, который тебе подходит, вылетает сюда в пять. Мне нужно знать точно, Джои. Рита сказала, что сделает большую фотографию Крисси, чтобы все на ней расписались. А такая работа требует времени.
– Чтобы увеличить фотографию, шести месяцев не требуется.
– Я не хочу ее торопить, это неправильно.
Именно такая иррациональная чушь обычно и доводила меня до исступления. Мать прождала так долго – двадцать лет, не пять и не десять, – а теперь вот вынь ей да положь, и немедленно. Почему теперь-то? Выбор времени был явно произвольным. Но такова уж моя мать, всегда подавляющая свои желания, пока они не станут безудержными, а затем начинающая театрально пускать пену изо рта.
– Что, собственно, происходит?
– О чем ты? Ничего не происходит.
– Что-то должно же было случиться, чтобы заварилась вся эта каша.
– Ну, годовщина скоро.
– И что?
– Годовщина – это очень важно. – А затем: – И отец Фред уезжает.
Вот это я услышать никак не ожидал. Отец Фред был для меня путеводной звездой, единственной неотъемлемой частью моего прошлого, на которую я мог равняться в настоящем. Уезжает? Чего это ради? А как же его речи о том, что Бог вернул его домой, о совершающей круг жизни и о прочем? Выходит, все они были пустыми нравоучениями, имевшими целью утихомирить непоседливого подростка? Думать о нем как о человеке мелком мне было неприятно, я ощутил прилив тревоги, а следом и гнева.
– И пока он не уехал… – продолжала гнуть свое мать.
– Секунду. Куда он уезжает?
– Он перебирается в Калифорнию.
– Когда? Почему?
– Позвони ему и спроси. Пока мне нужна уверенность, что он еще будет с нами, потому что он играл такую большую роль в жизни Крисси. И в твоей тоже.
Я промолчал.
– Поэтому мне и нужно знать, приедешь ли ты.
– Я не знаю.
– А когда будешь знать?
– Мне нужно поговорить с начальством.
– Когда ты с ним поговоришь?
– Когда смогу. Хорошо? Перестань,