Философ

место.
Я промолчал.
– Я рад, что вы с ней. Я уж говорил, я бы и сам при ней состоял, если бы мог. Да не могу – вы же знаете. Я уже жил с ней, ничего хорошего из этого не вышло. Но ей нужно, чтобы кто-то был с ней, и я скажу так, дружок: я рад, что это вы.
– Спасибо…
– Я насчет того, что она вам и вправду не безразлична, верно?
– Конечно.
– Ну так это ж видно. Мне тоже. Понимаете? Я все время беспокоюсь о ней. Эта ее болезнь… Только не говорите мне, будто она вас не беспокоит. Беспокоит же?
– Беспокоит.
– Ну вот. Конечно, беспокоит, вам же на нее не наплевать. Я это к тому, что вам следует спросить себя: становится ли ей лучше? – Он помолчал. – Становится?
– Нет.
– На самом деле становится только хуже.
– Это сказать трудно, – произнес я после паузы.
– Да ведь она сейчас совсем плоха, я ее такой и не видел никогда, а знаю вон сколько лет. Сколько у нее нынче приступов в неделю случается – два, три?
– Ну, все не всегда складывается так плохо.
– Но иногда складывается.
Я кивнул.
– Сумасшедший дом, приятель. Поверьте, в то время, когда я жил у нее, до такого не доходило, ни разу.
– Возможно.
– Даже вы наверняка понимаете, что на поправку здоровье ее не идет.
Я признал, что это так.
– Ну правильно, – сказал он. – Я ведь о чем? Вы и я знаем ее сейчас лучше, надо полагать, чем кто-либо другой. Так что вы думаете?
– Я думаю, что это ужасно. Да, ужасно.
– Н-е-е. Я не об этом. Я вот о чем: как по-вашему, она счастлива?
Мне хотелось выпалить: да, разумеется, счастлива, безусловно. В конце концов, у нее же есть я. Но мог ли я сказать это с чистым сердцем? За все время нашего знакомства мне ни разу не пришло в голову задать ей этот вопрос. Она по-прежнему улыбалась, когда мы разговаривали (но часто ли мы теперь разговаривали?), по-прежнему грызла свой шоколад (но часто ли она теперь испытывала голод?). Да и как его измерить, счастье? Я вспомнил о самой первой нашей беседе, начавшейся с вопроса о том, каким лучше быть – счастливым или умным. В то время противопоставление двух этих понятий представлялось мне в высшей степени оправданным. А сейчас я сидел, слыша, как из колонок изливается приглушенный гнев, как официантка советует бармену поцеловать ее в задницу, как посетители пофыркивают в свое пиво, и гадал, не есть ли счастье, которое я, как мне казалось, давал ей, просто-напросто проекцией всего того, что давала мне она.
– Не знаю, – сказал я.
– Если и вы не знаете, – сказал он, – значит, ответ таков: нет.
Я промолчал.
Он откинулся на спинку кресла, выпустил сквозь зубы воздух.
– Плохо дело.
Я кивнул.
– И что будет, если ей станет еще хуже? Вы ведь наверняка об этом думали.
– Надеюсь, что не станет.
– Разумеется. Я к тому, что, конечно, мне хотелось бы иметь какую-то возможность помочь ей. Но зачем притворяться-то? Нет у меня такой возможности. Если ей так и не станет лучше, станет только хуже , а, похоже, к этому все и идет, что тут поделаешь? Что, ко всем чертям, может тут сделать человек?
– Не знаю.
– И я не знаю. Просто не знаю, на хер, и все. И никто не знает. Понимаете? Может, на этот вопрос и вообще ответа нет.
– Может быть.
– Да. Может быть. – Теперь он изучал свои ногти. – Я не могу знать, что вы думаете об этом, но она вам не безразлична, как и мне, так что готов поспорить: думаете вы то же, что я. А я иногда гадаю, не лучше ли было бы, – я хочу сказать, не лучше ли было бы для нее, – просто – фюить ? Понимаете?
Я поймал себя на том, что киваю, и сразу перестал. Что, собственно, я должен понимать ?
– Для ее же блага.
То, что я прочитал в его глазах, заставило мое сердце похолодеть.
– Покормились, мальчики? – спросила официантка.
Эрик улыбнулся ей:
– Покормились.
– Захотите пива, крикните.
– Крикнем.
Она отошла. Когда Эрик заговорил снова, оказалось, что слышу я его сквозь негромкое потрескивание в ушах.
– Послушайте, – сказал он, – что бы с ней ни случилось – в какой-то момент, – для ее же блага лучше надеяться, что случится оно скорее раньше, чем позже. Ее мучает боль. Скорее раньше, чем позже, но что-то случиться должно. Может, думать об этом и трудно. Может, и неприятно. Но это факт. Жизнь есть жизнь.
Вы понимаете, о чем я?
Я ведь могу сказать, что вы думаете. «Посмотрите на нее. Ей уже – сколько? Семьдесят восемь? Семьдесят девять? Если мы просто будем сидеть и ждать, сколько еще это может протянуться?» И вы правы. Конечно, правы. Поэтому позвольте сказать вам еще кое-что, вы этого можете и не знать , это