Флорентийка

Сегодня у меня плохое предчувствие. Они взяли Пиппу. Бог один знает, что наговорит эта женщина!
– Она ничего не может сказать. Она видела только нищего…
– Обладавшего необыкновенной способностью. Ты уверен, что, когда человек просыпается от сна, который ты вызываешь, не остается совсем никаких воспоминаний? Вираго ловкая и хитрая. Чтобы спасти свою жизнь, она может сказать что угодно, может обвинить кого угодно…
– Или скажет, что она ничего не знает. Что молодой Пацци как вошел к ней, так и вышел…
– Может быть, но ясно одно: старый Джакопо знал все, и зачем его внук пошел в этот вечер к Пиппе, тоже знал. Останься, прошу тебя! Подождем немного! Может быть, Лоренцо сам сообщит новости…
Она дрожала, и ее волнение поразило Деметриоса. Эстебан поддержал Фьору:
– Она права, хозяин. Не будем торопиться, пусть закончится этот день и пройдет ночь. Завтра, если ты хочешь, я пойду в город, как только откроются городские ворота. Ты мог бы дать мне письмо для сеньора Лоренцо. Ты же никогда не позволял нетерпению овладеть тобой, я тебя не узнаю.
Деметриос пожал плечами и провел по лицу слегка дрожащей рукой. Он подошел к кожаной сумке, которую только что закрыл, и оперся о нее, как будто он хотел почерпнуть новые силы. Затем, обернувшись, посмотрел на Леонарду, молчаливо застывшую у дверей:
– А вы, донна Леонарда, что посоветуете вы?
– Не думала, что мое мнение имеет для вас значение, но я предполагаю, что сегодня с утра вы были в ожидании какого-то события… которое вынудило бы вас уехать. Иначе для чего вы достали этот сундук, сумку и все укладываете?
– Я должен был бы знать, что подобные вещи нельзя скрыть от глаз хорошей хозяйки, – сказал грек, улыбнувшись. – Это так: после этой ночи я жду каких-то событий, которые ускорят наш отъезд из этого дома.
– Тогда пусть это произойдет, по крайней мере, по вашей собственной воле! Послушайте совета Эстебана! Несколько часов ничего не изменят…
Деметриос покачал головой и, ничего не сказав, вышел из комнаты. Фьора пошла за ним. Не обменявшись ни словом, они поднялись на вершину башни. Молодая женщина пыталась еще понять, почему она только что так решительно противилась отъезду грека, но одно было ясно: в этот момент она поняла так отчетливо, как если бы таинственный голос прокричал ей об этом, что Деметриос не вернулся бы живым, если бы поехал во Флоренцию. И мысль о том, что она могла потерять последнего друга, который ради нее пошел даже на убийство, была ей невыносима. Она всем сердцем привязалась к этому странному человеку, которого когда-то боялась. Это не была ни глубокая нежность, которую она испытывала к своему отцу, ни горячая любовь, которую зажег в ней Филипп и которая, подозревала она, еще тлела под пеплом, ни то нежное чувство, которое привязывало ее к Леонарде и часть которого унесла Хатун, ни дружба, связывавшая ее с Кьярой Альбицци. Это было чувство, сплетенное из признательности, дружбы, а также немного боязливого уважения, похожего на то, которое она испытывала когда-то по отношению к своим учителям, которые открыли ей культуру и красоту. Это было крепкое, глубокое чувство. Не случайно они заключили союз, скрепленный кровью.
Когда они поднялись наверх, Фьора подошла к Деметриосу, опиравшемуся привычным жестом о зубец башни, и накрыла рукой его руку.
– У нас больше нет семьи, ни у тебя, ни у меня, – тихо произнесла она.
– У тебя есть муж…
– Нет. Это был сон, и давай не будем говорить об этом. Если я хочу его разыскать, то только для того, чтобы отплатить за свои страдания и за его презрение. Он у меня взял все, ничего мне не дав взамен, лишь имя, которое я никогда не буду носить. Ты спас меня и, рискуя собой, отомстил за меня. А так как наша кровь перемешалась, я бы хотела, чтобы ты видел во мне свою дочь…
– Внучку! Я мог бы быть твоим дедом, Фьора. Но видишь ли, нам не дано знать, что нас ждет…
– Даже тебе?
– Даже мне! Занавес судьбы не всегда приподнимается, а движение звезд не может указать все детали. Может быть, нам не стоит попадаться на удочку привязанности? Мы из-за этого можем потом страдать. Мы объединились, чтобы быть союзниками в борьбе, попытаемся этим и удовольствоваться, но я буду заботиться о тебе, как твой дед. И я никогда не забуду, что ты мне предложила сегодня: моя душа впервые оттаяла после смерти Феодосия…
Он взял руку Фьоры и поднес ее к губам, затем взял Фьору под руку:
– Пора обедать. Спустимся, чтобы Эстебан не утруждал себя и не поднимался сюда за нами.
В конце дня они снова поднялись на башню. Со стороны города слышался гул и поднимались облака пыли. Там происходили какие-то события, которые вызвали волнение среди флорентийцев, всегда готовых вспыхнуть. Но это был не бунт, так как молчал