Фонарь под третий глаз

коллекции он едва ли стал бы. Однако мне не понравилось, что господин Онищенко вдруг уверовал в бога. В принципе это как раз понятно: гибель жены и дочери, нервное расстройство, шок… При таком раскладе в кого угодно поверишь. Но почему-то этот факт не давал мне покоя. Кто бы еще объяснил, почему?
— …А то как в кино получается: белые пришли — грабят, красные пришли — грабят. Куда простому мужику податься? — с чувством воскликнул Николай Федорович. В пылу дискуссии он сорвал с себя смешную панаму, под которой обнаружилась обширная плешь с редкими островками седого пуха. Внезапно дед поднял вверх крючковатый палец и, прислушавшись, со значением произнес: — О! Макарыч вернулся. Вы идите, дамочки, а то он спать завалится, тогда и домкратом не подымешь бедолагу.
Мы послушались совета мудрого старца. Через полминуты дверь первой квартиры открылась, и перед нами очутился… один из тех троих мужиков, обматеривших мой «Фиат». Во время стычки этот дядька молчал, участия в конфликте не принимал, исподлобья наблюдая за своими приятелями. Тогда в глазах Макарыча я не заметила ни капли интереса. Казалось, его взгляд был обращен куда-то внутрь себя. И сейчас на нас смотрели те же остекленевшие глаза без тени интереса или любопытства.
— Вам кого? — заплетающимся языком проговорил Константин Макарович.
— Вас, — радостно сообщила Маруська.
— Да? А зачем?
— Поговорить бы надо…
— Кому надо?
— И нам, и вам, — веско произнесла подруга.
Константин Макарович презрительно скривился:
— Насчет вас не знаю, а мне точно не надо. Извините, но я интервью не даю.
Господин Онищенко хотел захлопнуть дверь, но я воспрепятствовала этому, просунув ногу между косяком и дверью. Больно, конечно, а что поделаешь?
Видя такую жертвенность, Макарыч усмехнулся, пожал плечами и пригласил:
— Ну, входите, раз так надо.
Вслед за хозяином мы миновали полутемный коридор и очутились в небольшой комнате. В ней тоже было довольно темно: окно наглухо закрыто плотными шторами, а помещение освещала одна-единственная толстая свеча, стоявшая на столе. Здесь же, на столе, был сооружен своеобразный алтарь из бесчисленного количества иконок и фотографии в рамке, наискосок перевязанной узкой черной лентой. Со снимка улыбались две женщины. Это и были, вероятно, трагически погибшие жена и дочь Макарыча. В трех шагах от стола-алтаря смутно светлела смятая кровать, второпях прикрытая не то коротким покрывалом, не то длинным полотенцем.
Онищенко плюхнулся на кровать, мы с Манькой остались стоять посреди темной комнаты, испуганно озираясь. Жутковато, что и говорить, почти как в Мавзолее дедушки Ленина, только траурной музыки не хватает.
— Так о чем вам нужно со мной поговорить? — Константин Макарович выделил голосом слово «вам». Получилось иронично и как-то презрительно. Мне не понравился тон хозяина. Нахмурившись, я официально сообщила:
— О краже из вашего хранилища.
— А чего о ней говорить? Кража явно заказная. Продать украденное невозможно…
— Это нам известно. Кроме того, есть основания полагать, что к краже причастен кто-то из сотрудников хранилища. Кто бы это мог быть, а, Константин Макарович?
— Пустышку тянете. Я здесь ни при чем.
— Конечно, ни при чем, — пожала я плечами. — Вас никто и не обвиняет. Пока. Нас вот что сейчас интересует: сын Любови Александровны, вашей заведующей, часто бывал в хранилище?
— Серега? Почти каждый день. Иногда он даже помогал нам… Ну, когда описи составляли или коллекцию какую-нибудь к экспозиции готовили. А что, вы думаете, это Серега?
Мы с Маруськой дружно вздохнули. Онищенко немного помолчал, а потом задумчиво протянул:
— Знаете, вот вы сейчас сказали… Что-то в этой версии, пожалуй, есть. Последний месяц Серега сам не свой был, молчаливый какой-то, мрачный. Любаша часто плакала, а однажды обмолвилась: мол, сын с компанией нехорошей связался. Даже пьяный несколько раз домой возвращался. Любовь Александровна говорила, плакал Серега хмельными слезами и твердил, что скоро все будет хорошо и он отвезет мать на самый модный курорт и от души накормит ее черной икрой.
«Эффект подозрения» хорошо знаком всем сыщикам на свете. Суть его такова: при расследовании любого преступления имеется определенный круг подозреваемых лиц. Стоит сыщику проявить повышенный интерес к кому-нибудь одному из этого круга, как остальные начинают выискивать что-нибудь подозрительное в поведении и поступках этого человека. Причем в другое время ни поведение, ни поступки не вызвали бы никаких подозрений. Поэтому слова Макарыча не стоит, пожалуй, принимать на веру. К тому же… Кто знает? Вдруг Онищенко