Форпост

в десяти километрах от Ивана Звонарёва настроение тоже было так себе. До вечера оставалось всего ничего. Предстоящая ночь не сулила ничего хорошего. Единственный оставшийся с ними работник долго отнекивался и упирался — он очень не хотел никуда уходить, но Серый вместе с дедом дожали парня, отправив того в посёлок к рыбакам. Парень оглянулся, словно прощаясь, и рванул бегом. Воспоминание только ухудшило самочувствие Звонарёва — этот, как его… так и не вернулся.
«Может, просто не успел. Двадцать километров в один конец всё-таки… Как же его звали-то?»
Пока было ещё светло, народ суетливо доделывал свои дела внутри запертой изгороди. К огородам, а тем более в лес, выходить никто не решался.
— Геннадьич, иди — поспи, я подежурю. — Женька притопал к костру не один, а в обществе своей новой подруги, которой очень гордился. Такой красивой девчонки не было ни у кого! Дружески кивнув Ольге, Серый тяжко поднялся и пошёл к своему шалашу.
— Ксюша, ты здесь?
— Здесь, здесь… Милости прошу — к нашему шалашу.
В центре, прямо на его постели, сидел, удерживая помертвевшую от ужаса Ксению, Маляренко.

Звонарёв поёжился. Глаза Ивана его пугали. Встреча со старым знакомцем прошла совсем не так тепло, как на это надеялся Серый. Маляренко абсолютно равнодушно приставил к боку Ксении нож и пригласил его войти в шалаш. За спиной, из ниоткуда, возникла вооружённая арбалетом Маша.
— Заходи, не стой столбом.
— Слышал я, — полуприкрытые глаза Ивана смотрели куда-то вдаль, — что ты тут здорово поднялся. В люди выбился. Мои поздравления.
— Геша. — Ксения умоляюще смотрела на мужа. — Скажи ему.
— Кхм! Иван Андреевич! — Звонарёв растерялся, что дальше говорить, он не знал. — Ваня, ни при чём мы. Я простой строитель и никак на то, что здесь происходит, не влияю. На Стаса вообще никто повлиять не может. Даже мать. Я, — голос Сергея Геннадьевича окреп, — хочу считать тебя своим другом, а не врагом.
Маляренко улыбнулся, и у Звонарёва волосы стали дыбом.
«Убьёт».
После возвращения из добровольной ссылки в посёлок, у Ивана нет-нет да и проскакивала эта, как её шёпотом называли все вокруг, «улыбка мертвеца». Звонарёва пробил пот.
— Пойдёшь со мной щенков стасовских резать?
В шалаше повисла гробовая тишина, слышно было, как вдалеке, у костра, звонко смеётся Ольга. Звонарёвы отчаянно переглянулись.
— Да пошёл ты. Я с дитятями не воюю. Я тебе не фашист какой, ясно?
Маляренко кивнул.
«Человек».
— Конечно ясно, Сергей Геннадьевич. — Иван устало закрыл глаза и убрал нож. Позади Маша аккуратно разряжала арбалет.
— Садись, дорогой. В ногах правды нет.
Маляренко лукаво покосился на сидящих в обнимку Звонарёвых. Серый смотрел на смешинки в глазах Ивана, и страх понемногу исчезал.
«Ещё издевается, гад. Проверку на вшивость решил устроить!»
— Я поговорить хочу. С Надеждой Фридриховной и с дедом. С Лужиными я уже наговорился — во! — Иван чиркнул ладонью по горлу. — И больше с ними я разговаривать не желаю.
— Через полчаса стемнеет, все на ночь в доме собираются. Там и поговорите. Я мужиков придержу, чтобы не рыпались. — От невероятного облегчения у Звонарёва на лбу выступила испарина. Он утёрся. — А как ты сюда…
— Да просто. Пристрелил собаку. Разобрал забор и залез. Где ты живёшь — мне Маша показала. Не грузись Серый — тебя эта война никак не коснётся.
— А остальных?
— Тебе не всё равно? Они сами свой путь выбрали. Никто их не заставлял.
Ксюша, спрятавшись за плечо мужа, молча смотрела на Ивана и не узнавала его — из весёлого и нескладного увальня, каким он пришёл в их лагерь и которого она когда-то давно решила «пожалеть», Маляренко превратился в… в… Женщина не могла подобрать слово. Просто это уже был не человек, а что-то другое: страшное, безжалостное и неотвратимое, равнодушное, словно надвигающийся поезд. Её муж — сильный и смелый человек — ощутимо вздрагивал, с облегчением вываливая все последние новости