Форпост

Глотки драли три дня. Каждый вечер, в том же самом сарае, за тем же самым столом, устраивали пирушку, а на утро споры начинались заново. Иван на собраниях не появлялся, копаясь на огородах Юрки, пока тот, в числе остальных «делегатов», решал судьбу крымского общества, и отсыпаясь в своей старой палатке.
Утром четвёртого дня за ним пришёл очень серьёзный Звонарёв.
— Пошли. Люди хотят тебя видеть.
Ваня с надеждой зевнул.
— Может, попозже?
Спина, после вчерашней прополки, болела неимоверно.
— Вставай. Они хотят тебя видеть немедленно!
Руководителем он уже де-факто являлся.
Пятого июля четвёртого года Иван Маляренко стал Главой Крыма де-юре.
— А если я не вернусь?
Маша перестала улыбаться и, уткнувшись носом мужу в грудь, принялась сосредоточенно откручивать пуговицу.
— Ты вернёшься. Я знаю, ты вернёшься.
— А если…
— Тогда Я соберу новое собрание, и они изберут нового Главу!
Глаза женщины смотрели твёрдо и зло.
— Дать бы тебе по шее, любимый, за твои идеи с походами! Но… не могу.
Женщина снова прильнула к груди мужа.
— Ты знаешь, что делаешь.
Она всхлипнула.
— Только вернись.

— Да где-то здесь.
— Где «здесь»? Ты уже тридцать раз мне это говорил.
— Да точно — здесь! Ну, или, может, чуток…
Лукин растеряно замолк. Берег был однообразным и никакими признаками цивилизации не блистал.
«Блин! А если промахнулись?»
— Кэп, давай до вечера пройдёмся, а? Точно здесь должен быть посёлок.
«Если он ещё существует…»
«Беда» уверенно шла на запад вдоль берега. Места, проплывавшие в полукилометре по правую руку, были точной копией того берега, куда выбросило Ваню больше трёх лет тому назад. Восхитительная степь, покрытая разнотравьем, впрочем, уже довольно выгоревшим на солнце. «Клумбы» кустов, да торчащие там и сям кривулины, которые и деревьями-то не назовёшь. И солнце, и синее безоблачное небо, и жара. Море было спокойным, и, если бы не заноза неизвестности, в которую они шли, Иван счёл бы это путешествие приятной курортной прогулкой. Весь экипаж (Франц и Игорёк), кроме вперёдсмотрящего Лукина, залез под тент и лениво перебрасывался в картишки. Ваня, стоя за штурвалом, потихоньку начал клевать носом.
— Есть! Есть! Пришли! Вон там!
Лукин возбуждённо орал и подпрыгивал, указывая пальцем на далёкие скалы.
— Наконец то, ура.
Парень рухнул на пятую точку и расслабленно выдохнул.
— Добрался.
В сорокакратную цейссовскую оптику был отлично виден посёлок, приютившийся за стеной у скалы, устье реки и ещё один посёлочек на другом берегу этой реки. На самом верху торчала смотровая вышка, на которой, в свою очередь, торчал какой-то торчок, неспешно ковырявшийся в носу. На плече у «торчка» висел автомат…
«Ой, бля! Лукин, Лукин… что ж ты…»
… а на груди бинокль.
За вышкой виднелся ветряк, лениво вращающийся на слабом ветерке. И вокруг — огороды, огороды.
Издалека посёлок не впечатлил. Ну никакого сравнения с Бахчисараем и — Иван самодовольно хмыкнул — с его усадьбой. Но и нищим, как тот, на Севере, он не выглядел.
«Пойдём-ка, поближе его рассмотрим».
— Франц, тише ход. Игорь. — Маляренко глазами показал на прыгающего на носу кораблика Лукина. Дружинник понятливо кивнул и зарядил арбалет.
«Мало ли».
«Торчок», наконец, соизволил их заметить, и над берегом мощно завыла сирена. Ваня открыл рот.
— Ни хрена ж себе!
Здесь, метров за пятьсот от вышки, тревожный сигнал был ОЧЕНЬ хорошо слышен, а что уж творилось там…
— Стоп-машина.
Вой продолжался минуты три. В монокуляр было отлично видно, как к часовому присоединилась пара вооружённых автоматами людей и что-то на русском народном сказала этому растяпе.
Вой смолк.
«Как тараканы, чесслово!»
Народ лихорадочно разбегался, кто куда. Ваня помрачнел.
— Слышь, Лукин, а чего это они такие нервные-то? А? Пуганные, что ль?
Лукин, косясь на арбалет в руках дружинника, пожал плечами и тоже помрачнел.
— На, посмотри, никого не узнаёшь?