Форпост

Иван пришёл в себя, но, как назло, одновременно с этим заработали чувства.
Сначала Ивану показалось, что его сунули в чан с кипятком, затем он понял, что его колют тысячи ледяных иголок, а потом нервные окончания на коже решили, что с них хватит и отключились.
Спасло его чудо. На сумасшедший крик Вани отозвалась собака. Затем ещё одна. А потом забрехал сразу пяток Бобиков. Маляренко лёг животом на сухой и пушистый сугроб и ‘поплыл’ на собачий лай.
А потом Иван замёрз.
Деревенька со странным названием Кашалоты до появления в ней Вани, насчитывала ровно четыре жителя. Соответственно, Маляренко стал пятым и, одновременно, самым молодым её обитателем. В двух оставшихся домишках, по самые крыши заваленных снегом, доживали свой век бывший егерь Петрович и три одинокие старушки. Ещё в деревеньке было четыре собаки, корова, коза и, судя по куриной лапше, регулярно появлявшейся на столе у Ивана, некоторое количество курей.
Тот ледяной заплыв по сугробам к жилью, Маляренко не осилил. Он не добрался до домика егеря всего тридцать метров, повиснув мороженым кулем на изгороди, где его дед и увидел. Петрович затащил замёрзшего бедолагу в холодные сени и живо собрал бабок, которые мужчину и растёрли снежком. Всё это Иван помнил очень смутно. В него влили теплого питья, уложили в кровать и он заснул.
— Петрович, вот ответь мне, — Ваня облизал ложку и положил её на стол, — я у тебя уже три недели живу, а ты даже не спросил, кто я и откуда.
Дед с шумом втянул в беззубый рот бульон с разваренным пшеном и совсем недобро зыркнул из-под кустистых бровей.
— Ешь. Потом поговорим.
Маляренко уважительно повёл подбородком. Несмотря на свои восемьдесят, старикан был крепок, жилист и обладал совсем не старческим умом.
‘Зубр. На таких-то вся эта страна и держится…’
Ваня посмотрел на сиротливо висящую под потолком лампочку. Электричество в деревеньку, которой официально уже давным-давно не было на картах, отрезали ещё десять лет назад.
‘… держалось…’
Маляренко как-то раз, случайно, услышал как о нём судачили старушки, готовя на дедовой печи ужин. Все версии у бабулек сводились к одному — беглый. Далее шли варианты: зек, военный или раб с подпольных лесозаготовок.
Ваня повертел в руках ложку, снова её отложил и, посмотрев прямо в глаза Петровичу, задал давно мучивший его вопрос.
— Дед, а год сейчас какой?
Старикан тоже отложил ложку и посмотрел на своего квартиранта. Но не как раньше, недовольно, а с неподдельным интересом.
— А ты не знаешь?
Ваня пожал плечами.
— Нет.
В Кашалотах кроме электричества отсутствовали радиоприёмники и телевизоры. А кипа газет, которую пускали на растопку, была такой древней на вид, что верить ‘Советской культуре’, что сейчас на дворе семьдесят восьмой год, не было никакой возможности.
Дед прищурился, уставился в потолок, явно что-то прикидывая, а затем выдал.
— Третье февраля две тыщщи седьмого.
Петрович снова завладел ложкой и продолжил невозмутимо хлебать варево, не обращая ни малейшего внимания на остолбеневшего Ваню.
‘К-к-какого года?! Седьмого?! Это что же получается… я сейчас дома… там… есть?’
— Деда, — голос, почему-то осип, — деда, а ты не путаешь, а? Может десятый или двенадцатый, там, а?
Петрович метал в рот ложку за ложкой и вопрос Ивана проигнорировал. Маляренко нащупал в кармане огрызок оставшийся от пробойника, отдышался, собрал в кучку мысли и решил.
‘Три дополнительных года лишними не будут! Уффф!’
— В общем так, Петрович. Никакой я не беглый зек. И не раб. И не заплутавший в тайге браконьер. Я даже не бомж. Просто я оказался здесь и всё. Так уж вышло.
Пробойник сам собой оказался в ладони.
— Да. И ещё у меня тут дело одно есть.
Старый егерь покивал с понимающим видом.
— Дело, оно, конечно…
Закончивший завтрак старикан кряхтя поднялся и ушёл в свою спальню, бормоча себе под нос.
— Дело, оно, да…
Маляренко проводил Петровича взглядом и уставился в окно. В мутное волнистое стекло было видно, как из-за тёмной стены елей, стоявшей сразу за огородом деда, выползает ярко-алый блин солнца. Отчего заиндевелые постройки вспыхивали мириадами огоньков. Ваня поскрёб ногтями стекло — тонкая корочка льда раскрошилась, наведя резкость на картинку за окном. Судя по звенящему от чистоты воздуху и безоблачному голубому небу, мороз на улице стоял лютый.
Ивана передёрнуло.
‘Нафиг! Не пойду я никуда…’
Ещё до завтрака Ване пришла мысль, что он дюже сильно загостился. Да и жителей деревеньки объел изрядно. На все попытки объяснить хозяевам, что он обязательно вернётся и рассчитается за всё,