Галили

порождала, она не одно, не два, а тысячи, десятки тысяч подобных созданий. Но тут и подстерегает меня основная сложность описания, ибо оно не вмещает в себя тот необыкновенный факт, что сия, с позволения сказать, дама одновременно начала — как бы это лучше выразиться? — сгущаться. Я как-то читал, что некоторые звезды, разрушаясь, вбирают внутрь весь свой свет и материю, из которой состоят. Нечто подобное происходило и с ней. Как могло одно и то же существо совершать одновременно два противоречащих друг другу действия, никоим образом не укладывалось у меня в голове. Поэтому видение и произвело на меня такой эффект — я упал на пол, как от сильного удара, и закрыл голову руками, будто опасался, что оно может проникнуть в нее через макушку.
Однако Цезария решила меня пощадить. Тихо всхлипывая, я какое-то время полежал на полу в мокрых штанах, пока ко мне окончательно не вернулось присутствие духа. Когда же я наконец набрался храбрости поднять голову и посмотреть в ее сторону, оказалось, что опасность миновала, а Цезария, скрыв свое гневное обличье, удалилась от меня на значительное расстояние.
— Прошу прощения… — то были первые слова, которые сорвались с моих уст.
— Нет, — в ее голосе поубавилось и силы, и музыки. — Это моя вина. Ты не из тех детей, которым можно указывать. Просто я вдруг явственно увидела в тебе твоего отца.
— Можно… я… спрошу?
— Спрашивай, что хочешь, — вздохнув, ответила она.
— Тот облик, в котором ты только что предстала предо мной…
— Ну?
— Его когда-нибудь видел Никодим?
Слегка утомленное, ее лицо внезапно просияло, а в прозвучавший ответ вмешалась легкая усмешка:
— Ты хочешь спросить, не напугала ли я его?
Я кивнул.
— Вот что я тебе скажу: именно этот облик, как ты изволил его назвать, он больше всего во мне любил.
— Не может быть, — должно быть, мой голос звучал потрясенно, что, впрочем, соответствовало истине.
— Он и сам был не менее страшен.
— Да, знаю.
— Конечно, знаешь. Сам видел, на что он порой был способен.
— Но то было твое истинное обличье, да?
В другой ситуации я ни за что не дерзнул бы так настойчиво допытываться у нее ответа, но я знал, что возможность поговорить с ней откровенно, скорее всего, мне не скоро представится. Поэтому и решил, что уж если мне суждено выяснить, кем же на самом деле является Цезария Яос, прежде чем дом Барбароссов потерпит крах, я сделаю это сейчас или никогда.
— Истинное обличье? — спросила она. — Нет, не думаю. Нельзя сказать, что какой-то из моих обликов присущ мне в большей степени, нежели другие. Ты же знаешь, меня боготворили в десятках разных храмов.
— Знаю.
— Правда, теперь они превратились в груду камней. Никто уже и не помнит, как меня прежде любили… — она прервалась на полуслове, очевидно потеряв нить рассуждения. — О чем я только что говорила?
— О короткой человеческой памяти.
— А до того?
— О храмах…
— Ну да. Сколько было храмов, сколько статуй и прочих украшений, и все они изображали меня. И все были разные, не похожие друг на друга.
— Откуда ты знаешь?
— Я видела их, — ответила она. — Однажды, когда у нас с твоим отцом случился раздор, наши пути на время разошлись. Он пустился в романтическое приключение и соблазнил одну бедную женщину. А я отправилась в путешествие по святым местам. Когда ты подавлен, это иногда помогает примириться с действительностью.
— С трудом могу себе представить.
— Что именно? Что я была подавлена? О, порой я жалею себя, как и все.
— Нет, я о другом. Не могу представить, как чувствуешь себя в храме, в котором тебе поклоняются.
— Честно говоря, блуждать среди своих почитателей весьма упоительное занятие.
— А у тебя ни разу не возникло искушения рассказать им, кто ты такая?
— Я говорила. Много, много раз. Обычно я посвящала в это людей, не внушающих доверия у своих соплеменников. Глубоких стариков. Или очень молодых. Тех, у кого не вполне здоровая психика, или святош, что зачастую одно и то же.
— Но почему? Почему ты не могла открыться людям умным и образованным? Тем, кто мог бы распространить твои знания?
— То есть таким, как ты?
— Ну, например.
— Так вот зачем ты задумал писать книгу? Последняя попытка водрузить нас с отцом на пьедестал?
Интересно, какой ответ она ожидает услышать? И не вскипит ли в очередной раз от гнева, если он окажется неправильным?
— Я угадала, Мэддокс? Это твоя цель?
Опасаясь в очередной раз возбудить ее ярость, я все же предпочел сказать правду.
— Нет,— сказал я. — Я просто хочу честно и подробно описать все, что было.
— И в том числе нынешний разговор?