Галили

Гири комнаты покойного Кадма и погрузиться в описание некоторых подробностей, как на пороге моего кабинета появилась Забрина собственной персоной. Она сообщила, что меня желает видеть Цезария.
— Так мама уже дома? — заключил я.
— Ты что, издеваешься?
— Нет. Так, мысли вслух. Мама дома. Это прекрасно. Ты должна быть этому рада.
— Я рада, — ответила она, все еще подозревая, что я насмехаюсь над ее прошлыми страхами.
— А я рад, что ты рада. Вот и все. Ты ведь рада?
— Не очень, — призналась она.
— Почему, черт побери?
— Она стала какой-то другой, Мэддокс. Не такой, как раньше.
— Может, это к лучшему, — сказал я, но Забрина, пропустив мое замечание мимо ушей, поджала губы. — А что, собственно говоря, тебе не нравится? Конечно, она изменилась. Она недавно потеряла одного из своих врагов, — Забрина смотрела на меня непонимающе. — Она что, ничего тебе не рассказала?
— Нет.
— Она убила Кадма Гири. Или, по крайней мере, была рядом, когда он умирал. Трудно сказать, что из этого вернее.
— Ну и что все это для нас значит? — спросила Забрина.
— Это я как раз и пытаюсь понять.
Взгляд Забрины упал на оружие, лежавшее у меня на столе.
— Но ты готов к самому худшему?
— Это подарок Люмена. Хочешь что-нибудь взять себе?
— Нет, спасибо. У меня свои способы обращения с людьми, которые дерзнут сюда явиться. Как думаешь, кто будет первым? Гаррисон Гири или его смазливый братец?
— Я и не знал, что ты в курсе, — удивился я. — Скорей всего, они заявятся вместе.
— И все же мне больше хотелось бы встретиться с красавчиком Гири, — продолжала Забрина. — Я нашла бы ему достойное применение.
— Интересно, какое?
— Сам знаешь не хуже меня.
Поначалу откровенность сестры меня изумила, но потом я сказал себе: а почему бы и нет? Истинные краски время от времени проступают в каждом, и Забрина не была исключением.
— Я с удовольствием поимела бы его в своей коллекции, — продолжала она. — У него такая славная шевелюра.
— В отличие от Дуайта.
— Когда у нас есть настроение, мы с Дуайтом можем доставить друг другу немало удовольствия.
— Значит, это правда, — сказал я. — Ты его соблазнила, когда он впервые сюда пришел.
— Конечно я его соблазнила, Мэддокс, — ответила она. — Или ты думаешь, что все время, пока я прятала его в своей комнате, я учила его читать? Видишь ли, сексуальные потребности в нашей семье есть не только у Мариетты, — она подошла к столу и взяла в руки саблю. — Ты и правда собираешься пустить эти штуки в ход?
— Если потребуется.
— Когда ты последний раз убивал человека?
— Такого со мной еще не случалось.
— Правда? — удивилась она. — Даже когда вы с папой пускались во все тяжкие?
— Даже тогда.
— Здорово, — заигравший в ее глазах огонек обещал придать разговору откровенный характер.
— А ты когда-нибудь убивала? — спросил я.
— Не уверена, что хочу рассказывать об этом тебе.
— Забрина, не глупи. Я не собираюсь об этом писать, — при этих словах на ее лице явственно обозначилось разочарование, — без твоего разрешения, конечно, — добавил я.
Улыбка чуть тронула ее губы. Та женщина, которая в свое время мне сообщила — в весьма туманных выражениях, — что ей противна сама мысль об упоминании в книге о своей персоне, оказалась застигнута врасплох тем самым человеком, который в отличие от нее находил эту идею довольно соблазнительной.
— Выходит, если я тебе не скажу и ты об этом не напишешь, то никто никогда не узнает…
— О чем?
Насупив брови, она зажала зубами губу, и я пожалел, что под рукой у меня не оказалось коробки с леденцами или кусочка орехового пирога; единственным, чем я мог ее соблазнить, было мое перо.
— Я изложу все точь-в-точь, как ты мне расскажешь, — заверил ее я. — Клянусь.
— Хм…
Она продолжала молча стоять, кусая губу.
— Да ты просто меня дразнишь, — сказал я. — Не хочешь ничего говорить — не говори. Дело твое.
— Нет, нет, нет, — поспешно выпалила она. — Я хочу тебе рассказать. Теперь это кажется таким странным. Ведь прошло столько лет.
— Если бы ты только знала, сколько раз я думал точно так же, пока писал эту книгу. Пожалуй, она станет кладезем вещей, о которых никогда не упоминали вслух, хотя это следовало сделать. И ты совершенно права. Когда признаешь за собой нечто такое, что не слишком лестно тебя характеризует, возникает довольно странное чувство.
— У тебя тоже такое было?
— О-о-о да, — протянул я, откидываясь на спинку стула. — Подчас мне приходилось признавать за собой тяжкие преступления. Те, которые выставляли меня в самом невыгодном