Гарем

жемчужными заколками. Голову закрывала прозрачная черная вуаль из шелка, отделанная кружевом.
Сайра подвела глаза сурьмой, присыпала лицо пудрой, дабы подчеркнуть его бледность, и, наконец, подкрасила губы. «Годы не изменили меня», — подумала она, смотрясь в зеркало и пытаясь отыскать признаки внешнего старения. Их не было. Молодость ее осталась далеко позади, но ее все еще можно было принять за двадцатипятилетнюю женщину. Осознание этого придавало Сайре уверенности в своих силах и льстило ее самолюбию.
Она точно знала, где следует искать Сулеймана, поэтому сразу же отправилась в покои Гюльбейяр. Смерив девушку хмурым взглядом, она проговорила:
— Оставь нас. Я хочу поговорить с сыном наедине. Гюльбейяр с минуту колебалась, не зная, как быть. Но все же решив, что не стоит нападать на мать султана в его присутствии, упорхнула из комнаты.
Сайра обернулась к Сулейману.
— Три недели я пребывала в скорби, и за все это время ты ни разу не был у меня, — холодно проговорила она.
— Но у меня столько дел, мама. Времени не нашел.
— Зато ты нашел время для Гюльбейяр!
— Гюльбейяр — моя жена. Она нуждается в моей поддержке, ибо побаивается пока своего нового статуса при дворе.
— Я твоя мать! Без меня тебя не было бы на свете! Без меня, кстати, у тебя не было бы и Гюльбейяр. Не забывай об этом, сын, когда станешь султаном. Теперь, почему ты до сих пор не объявил меня валидэ? В гареме ныне всем заправляет двадцатидвухлетняя девчонка, которая приказала выгнать меня из моих покоев и хочет удалить в Шатер стареющих женщин, а сама все еще одевается как ребенок и носит в волосах какие-то побрякушки! Что это такое?!
Сулейман смутился:
— Прости, мама. Разумеется, о том, чтобы Гюльбейяр переселилась в Садовый двор, не может быть и речи. Это дом моей матери и теток, и вы будете жить там так долго, как того захотите. Я поговорю со своей кадиной.
Сайра несколько смягчилась и изменила тактику:
— Ты с ней полегче, сын. Гюльбейяр молода и все эти годы была предоставлена самой себе. У нее не было воспитательницы из числа умудренных жизнью женщин. Она избалована и не имела возможности повзрослеть в компании тех, кто старше и опытнее. Тем более что у тебя нет ни одной женщины в гареме, кроме нее. Она подарила тебе пока единственного сына. Ничего удивительного в том, что девушка так высоко задрала свой носик.
— Ты права, мама. И потом, мы все это время жили вдали от столицы и двора, что тоже не пошло ей на пользу.
— У твоего отца было четыре кадины, и все мы воспитывались госпожой Рефет. У Гюльбейяр никого нет. Ты должен объявить меня валидэ. Только после этого я получу право стать ее воспитательницей. Согласись, сын, что я требую то, что мне положено по закону.
— Я сделаю это, мама!
— Сегодня. Еще до того, как солнце закатится над Золотым Рогом, Сулейман.
— Хорошо, до заката, мама. Ты станешь валидэ Хафизе.
— Хафизе? Но меня зовут Сайра.
— Никому за пределами дворца не известны имена кадии моего отца. Хаджи-бей назвал тебя Сайрой, что в переводе означает «пламя», ибо он видел в тебе то, что хорошему сыну нельзя увидеть в своей матери. Народ имел всего несколько случаев, чтобы лицезреть вас во время выездов за ворота дворца, и окрестил всех четырех по-своему. Тебя называют «Огненноволосая», Фирузи — «Справедливой», Зулейку называли «Китаянкой», а Сарину — «Черноволосой».
Я всегда уважал тебя, мама, и считаю тебя источником своего ума. Поэтому отныне ты станешь Хафизе, то есть «мудрая». Если хочешь быть валидэ, то тебе придется согласиться на смену имени.
— Хорошо, сын. Для того чтобы сделать тебе приятное, я стану Хафизе. Остается только надеяться, что я не разочарую тех, кто воспримет мое новое имя серьезно.
Губы Сулеймана тронула мягкая улыбка, — Лично меня ты ни разу не разочаровывала, мама. Я знаю, ты также никогда не разочаровывала отца. Даже в самом конце его жизни, когда он стал уже совсем другим. А раз тебе удалось угодить двум султанам из династии Османов, сама посуди, разве ты можешь не угодить нашему народу?
— Селим был прав, когда говорил, что ты стал большим дипломатом. Если бы из тебя еще получился равноценный воин и законодатель, возможно, история и запомнила бы тебя. Ну ладно… О Аллах, как же я голодна! Последние несколько недель я почти ничего не ела. — Чмокнув сына в щеку, она напомнила ему на прощание:
— Итак, до заката.
Она ушла. Как только это произошло, в комнате вновь появилась Гюльбейяр:
— Чего она требует?
— Признания своих прав, о чем я непростительно забыл, — ответил Сулейман. — Сегодня вечером я объявлю ее султанской валидэ.
Гюльбейяр фыркнула:
— О, мой господин, какой