Русский офицер Вадим Гранцов прошел три войны. Воевал в Африке, и Родина платила ему валютой. В Афганистане он оплачивал кровью интернациональный долг своей страны. За войну в Чечне государство рассчиталось с ним позором и унижением. И Гранцов решил — хватит воевать. Он выбрал мирную жизнь на заброшенной `точке`, где крошечный гарнизон пытается поддерживать боеготовность вопреки всем стараниям новых хозяев жизни. Здесь он нашел настоящих друзей и встретил любимую женщину. Но чтобы отстоять свой дом и свою любовь, ему снова приходится браться за оружие.
Авторы: Костюченко Евгений Николаевич "Краев"
Поначалу он даже радовался тому, что его приемник ловит такой чистый и сильный сигнал. (Сомалийцы к тому времени уже окончательно сменили свою технику на французскую и английскую, чем заметно облегчили работу наших радиоразведчиков). Радовался он, впрочем, недолго. Когда за барханами проплыл белый силуэт разрушенного форта, Гранцов понял, что он уже в Сомали. Попасть в руки сомалийцев — это предвещало в лучшем случае концлагерь и ожидание обмена. В худшем — смерть. Но еще хуже было бы попасть в разработку. Ведь у сомалийцев тоже были советники…
Вадим успел связаться со своими и сообщить координаты, после чего связь пропала. Зато перехваты продолжали его радовать: четкие, открытым текстом, на хорошем международном английском. Просто чудо, а не перехваты. Жалко было снимать наушники. Специалист Гранцов испытывал невыносимую душевную боль, на ходу расчленяя свою замечательную аппаратуру и незаметно выбрасывая ее из машины. Катушки с записями он, однако, сохранил, решив до критического момента держать их при себе в одном кармане с гранатой.
Позже выяснилось, что горючее и воду в Сомали отправил предатель. Этот подарок был адресован сомалийскому танковому полку, который как раз выдвинулся к границе. Командир полка и старший колонны наливников были родственниками. Измену раскрыли своевременно, да тут еще поспели координаты, переданные Гранцовым — и вдогонку дезертирам были отправлены вертолеты.
Гранцов никогда, ни раньше, ни потом, не видел столько вертушек одновременно. Наверно, в Эфиопии проходил боевое слаживание какой-нибудь экспериментальный авиаполк. В первую минуту он насчитал восемь «крокодилов
», они парами вырастали из-за гребня дюны. Когда появилась девятая машина, «МИ-8», ему уже было не до счета…
«Двадцатьчетверки» заходили на колонну и спереди, и сзади, роняя бомбы и выбрасывая дымные молнии НУРСов, а «восьмерки» зависали сбоку и расстреливали машины из пулеметов. Гранцов, к счастью, воткнулся своим «газиком» в водовозку. Он один остался в живых, потому что не бегал под огнем, а лежал. Причем лежал в луже воды, а вокруг растекался бензин.
Нет ничего хуже, чем умирать на чужой земле. Умирать, не выполнив боевой задачи. Да еще от рук своих же товарищей.
И вдруг Вадим вспомнил, что тогда он молился. Первый и последний раз в жизни молился по-настоящему — молча и со слезами. В грохоте и визге разрывов он мысленно повторял слова, которые сами пришли ему на ум. Господи, помилуй. Господи, помилуй меня, грешного. Святая Мария, Матерь Божья, молись за нас, грешных, ныне и в час смерти нашей.И когда один вертолет остался в небе, а второй сел, и из него выпрыгнула досмотровая группа, лейтенант Гранцов перестал молиться, и только вспоминал всех своих близких, а контрольные выстрелы раздавались все ближе, и он уже попросил прощения у матери, у отца, у братишки… Но вдруг кто-то заорал: «Бензин! Не стрелять! Сгорим тут на хрен!», и Гранцов понял, что он еще поживет.
Слыша приближающиеся русские голоса, он еле удержался, чтоб не закричать что-нибудь вроде «Я свой, братцы!». Братцы, скорее всего, засадили бы в него очередь, чисто рефлекторно, а потом переспросили бы друг друга — что там кричал этот сомалиец? Он чувствовал пьянящий аромат горючего и ждал вспышки. Но вертолеты улетели, а лужа бензина, рядом с которой он лежал, так и не вспыхнула.
Позже, в Афганистане, ему приходилось участвовать в засадах на караваны. И после расстрела, приблизившись с группой досмотра к дымящимся «симургам» и «тойотам», старлей Гранцов всегда негромко окликал по-русски: «Есть кто живой?»
Старшина Поддубнов поправил фуражку на голове Добросклонова, отступил на пару шагов и попросил:
— Керимыч, встань-ка рядом для сравнения.
— Рэ-эвняйсь, смирн! — прорычал Гошка, когда Керимыч встал с ним плечом к плечу. — Товарищ мичман, личный состав…
— Отставить шуточки! — Поддубнов крутил на пальце ключи от «Урала». — Игорь Андреевич, вы человек образованный, но я вам все же напоминаю. Ворота за нами запереть на замок и никому, кроме нас, не открывать. На телефонные звонки отвечать строго по уставу. Когда проснется майор Гранцов, он будет недоволен, что его не разбудили. Валите все на меня. Я запретил будить. Пускай спит. Если у нас будут новости, я позвоню со станции. Вопросы есть?
— Вопросов нет!
— Добро. Поехали, Керимыч.
Гошка постоял у открытых ворот, глядя, как громадный грузовик, натужно урча, поднимается по дороге между высоких сосен. Вот его зеленый борт
