Где ты теперь?

согласен, но это было давно.
Секретарь принесла чай для Олсена и кофе для Эллиотта.
— Вкусно, — сказал Олсен, сделав осторожный глоток, — Так, как я люблю. А теперь к делу. Я хочу все продать и основать трастовый фонд. Ты можешь им управлять. Я хочу, чтобы фонд использовался для создания парков в Нью-Йорке, парков со множеством деревьев. В этом городе слишком много больших зданий.
— Это очень благородно с твоей стороны. Ты собираешься оставить что-нибудь своему племяннику или кому-то еще?
— Я оставлю Стиву пятьдесят тысяч долларов. Пусть купит себе новый комплект барабанов или гитару. Когда мы с ним встречаемся за ужином, он не столько ест, сколько прикидывает в уме, как долго я еще протяну. Кое-кто из моих смотрителей мне рассказал, как он объявил им, что в самом скором времени возьмет на себя все обязанности Говарда в качестве моего главного менеджера. Он покупает мне вечное перо, угощает ужином и думает, что может завладеть моим бизнесом благодаря моему хорошему к нему отношению. Его ничего не интересует, кроме дурацких концертов. Каждый раз одно и то же: его перестают приглашать в трущобные клубы, он берет новое имя себе и своей провальной группе, откапывает наряд почуднее и нанимает разорившегося агента для раскрутки. Если бы не его мать, моя сестра, упокой, Господь, ее душу, я бы давно выгнал этого бездельника в три шеи.
— Я знаю, Дерек, что он тебя всегда разочаровывает, — Эллиотт попытался изобразить сочувствие.
— Если бы только это. Да что там говорить! Кстати, Говарду Альтману я также хочу оставить пятьдесят тысяч долларов.
— Уверен, он будет очень признателен. Он знает о твоих планах?
— Нет. В последнее время он тоже стал зарываться. Сразу видно, у него хватает наглости полагать, будто ему причитается от меня большое наследство. Пойми меня правильно. Он славно потрудился, и я тебе благодарен за то, что ты порекомендовал мне Альтмана, когда его предшественник не справился.
Эллиотт закивал, принимая благодарность.
— Один из моих клиентов продавал дом и упомянул, что смотритель теперь доступен для работодателей.
— Что ж, вскоре он снова станет доступен. Но он мне не родня, к тому же он никак не усвоит простой вещи: когда тебе попадаются хорошие работники вроде Крамеров, не стоит отнимать у них лишнюю комнату или две.
— Твой адвокат по-прежнему Джордж Роденбург?
— Конечно. С чего бы я стал его менять?
— Я имел в виду, что поговорю с ним насчет создания фонда. Ты сказал, что завершаешь сделку с недвижимостью на Сто четвертой улице сегодня днем. Хочешь, чтобы я присутствовал?
— Роденбург справится сам. Предложение поступило много лет назад. Изменилась только цифра.
Олсен поднялся, чтобы уйти.
— Я родился на Тремонт-авеню в Бронксе. В то время это был хороший район. До сих пор помню, как мы с сестрой сидели на ступенях небольшого дома в несколько этажей вроде тех, которыми я владею теперь. Я ездил туда на прошлой неделе. Все пришло в упадок. На углу того дома, где мы жили, теперь пустырь. Полно мусора, сорняков, пивных банок. Пока я жив, я хочу увидеть, как пустырь превратится в парк.— Лицо старика расплылось в блаженной улыбке, когда он повернулся к двери, — Всего хорошего, Эллиотт.
Эллиотт Уоллас проводил клиента через приемную, довел по коридору до лифта, потом вернулся в кабинет, впервые за свою жизнь подошел к бару в одиннадцать утра и налил себе неразбавленное виски.

Поздним утром в понедельник я подъехала к старому дому, где Мак когда-то снимал квартиру. Нажав кнопку переговорного устройства и представившись, я все-таки услышала после недолгого замешательства неуверенное приветствие. Я понимала, что должна говорить быстро.
— Миссис Крамер, это Каролин Маккензи. Мне нужно с вами поговорить.
— Ой, нет. Муж сегодня с утра ушел.
— Я хочу поговорить с вами, а не с ним, миссис Крамер. Прошу вас, уделите мне несколько минут.
— Гасу это не понравится. Я не могу…
— Миссис Крамер, вы, наверное, знаете из газет, что полиция считает моего брата виновным в исчезновении девушки. Мне необходимо с вами поговорить.
На секунду мне показалось, что она повесила трубку, но потом раздался щелчок, и дверь в вестибюль открылась. Я вошла, пересекла вестибюль и позвонила в дверной звонок. Она слегка приоткрыла дверь, словно желая удостовериться, что я не привела с собой целую армию, готовую штурмом взять ее квартиру, а потом все-таки дверь отворилась, но ровно на столько, чтобы я могла войти.
Комната, еще недавно напоминавшая мне гостиную в доме бабушки па Джексон-Хайтс, была голой и ободранной. В углу возвышалась