Гений

– Подожди еще немного. Ничего, что я это говорю? – спросила она.
– Ничего.
– Нет, не ничего. Нельзя вот так подвешивать человека в воздухе.
– Ничего страшного, Саманта.
– Зови меня Сэм, ладно?
– Хорошо.
– Папа всегда называл меня Сэмми.
– Я тоже могу тебя так звать, если хочешь.
– Давай просто Сэм.
Она ушла, и я снова завалился в кровать. Включил новости. Замелькали лица Буша, Чейни и Райс. Вспомнилась новогодняя вечеринка у Мэрилин. Стало тошно, и я переключился на платный канал.
Зазвонил телефон на столе. Я выключил звук.
– А я думал, ты спать пошла.
– Не разбудила? Скажи, что не разбудила, а то я расстроюсь.
– Я не спал.
Она помолчала.
– Можно, я к тебе обратно приду?
Теперь она была совсем другой. Саманта смотрела мне в глаза, и только тут я понял, что в первый раз она этого не делала. И двигалась теперь раскованней. Может, изза огромной гостиничной кровати? Или просто мы уже успели друг друга немного узнать и представляли себе, чего хотим? А может, в этот раз она была другой, потому что хотела почувствовать чтото, а не забыться.
Засыпая, Саманта сказала:
– Извини, что ты изза меня заплатил за обе комнаты.
Я проснулся в четыре утра, словно по звонку. Сэм спала, свесив руку с кровати и зажав одеяло между ног. Я тихонько сел и стал смотреть, как изменяется ее тень. Потом принял душ, оделся и пошел бродить по набережной реки Чарльз.
Между грязными льдинами зимой видна черная грязная вода. По Мемориалдрайв проехало, хрустя шинами по снегу, такси. Я остановился у причала, застегнул куртку и немного потаращился на мигающую вывеску. Вот всегда я любил Бостон. Мне нравится и его высокомерие, и его склонность к анархии. Эта смесь пуританства и декаданса и есть основа успешного воспитания американской элиты.
Я прошелся по Плимтонстрит, дошел до горбатого театра комедии, потом повернул к рыбному рынку и оказался рядом с «Флаем», мужским клубом для старшекурсников. Внутри играла музыка. Я не общался ни с кем из своих однокашников и взносов за членство в клубах тоже, конечно, не платил. И всетаки решил постучать. Мне долго не открывали, и я уже собрался уходить, когда дверь внезапно распахнулась. На пороге стоял высокий молодой человек, симпатичный, растрепанный и светловолосый. Он казался совсем ребенком. Да он и был ребенком. Мальчик оглядел меня с ног до головы.
– Чем могу помочь?
– Я раньше был членом этого клуба.
Помоему, он мне не поверил.
– Можно я войду?
– Эээ… – Он посмотрел на часы.
– Дэнни! – раздался девичий голос.
– Иду, – крикнул мальчик.
– Ничего, – сказал я. – Я все понимаю.
– Прости, старик.
Я повернулся, и дверь за моей спиной захлопнулась. Слева был огороженный забором дворик. Тут мы всегда праздновали приход весны. Наверное, его и сейчас так же отмечают. Жизнь продолжается.
Я дошел до главных ворот ЛоуэллХаус. Здесь я провел последние свои два года в Гарварде. Вот не помню, сколько же я не дотянул до диплома? Интересно, они меня обратно примут? Я так и видел, как топчусь в очереди на регистрацию, потом тащу матрас на третий этаж, накладываю себе на тарелку фасоль в обеденном зале, играю в бейсбол на стадионе. А этот белобрысый парнишка будет моим товарищем. И даст мне в глаз за то, что я к нему ворвался. Мы будем вместе шататься по злачным местам и курить дурь. Я засмеялся и с трудом разогнул свою тридцатидвухлетнюю спину.
Впереди виднелась помойка. Я с трудом удержался, чтобы не ринуться к ней и не поискать забытую когдато картину. Может, они за двенадцать лет так ни разу мусор и не забирали?
Я отступил на шаг и сосчитал окна на фасаде. Да, вот тут я провел третий курс. Свет не горел. Сидя вон на том подоконнике, я разглядывал крыши домов и готический шпиль Мюллерхолла. Отсюда открывался отличный вид на мое прошлое.
Когда я вернулся, Сэм уже не было ни в моем, ни в ее номере. Она нашлась в спортивном зале на тренажере. MP3 плеер привязан к руке, в одном ухе наушник (его собрат болтается в районе живота), к другому прижат плечом мобильный телефон. На столике рядом перевернутый вверх тормашками журнал «Фитнес». В правой руке Саманта держала бутылку воды, а левой листала электронный органайзер. Казалось, все части тела двигаются сами по себе и живут каждая своей отдельной жизнью, как на рожденном в муках шедевре продвинутого кубиста.
– Огромное вам спасибо! – услышал я, подходя поближе. – Всего доброго!
– Доброе утро, – поздоровался я.
– Господи! Напугал.
– Извини.
– Что стряслось? Я решила, ты сбежал.
– Не спалось, надумал пройтись.
– Будь добр, в следующий раз оставь записку… Я только что говорила с Джеймсом Джарвисом.