Гений

500 долларов.
Я решил, что Холлистеру об этом сообщать не стоит. Он расстроится.
– Для начала надо организовать контрольную закупку. На предмет подлинности, – сказал Трег.
– Да, хорошо бы знать, что их не Кристиана рисовала.
– Вотвот, и я об этом. Хотя вряд ли она до сих пор делает копии. Это както уж совсем тупо. Мы ведь ее в тот раз здорово припугнули.
Я ответил, что Кристиана слишком высокого о себе мнения, чтобы опускаться до интернетаукционов.
Трег заржал.
– Не забывайте, это ведь может быть ктото другой. Как думаете, есть ктонибудь, с кем еще нам надо встретиться?
Я чуть не назвал Джоко Стейнбергера. Нет, всетаки это не в его стиле. Он слишком себя любит и жалеет, нет ему дела до других художников. Конечно, на свете найдется масса людей, на меня разобиженных, и многие из них умеют рисовать. Не так хорошо, как Кристиана, но теперь уже ни в чем нельзя быть уверенным.
– Вы правда думаете, есть еще один копиист?
– А вы предполагали, что найдется первый?
Тут я не мог с ним не согласиться.
– Ладно, давайте проверим. Если решим, что рисунки вроде как подлинные, попробуем познакомиться с продавцом поближе. Свяжемся с ним, сделаем вид, что хотим купить еще, и таким способом до него доберемся. А если не получится, проверим его банковские данные. Угрохаем, конечно, уйму времени, но тут уж ничего не попишешь, все равно придется всякие постановления оформлять. – Он помолчал. – Я надеюсь, вы понимаете, какая это удача. Большую часть того, что объявляется в розыск, мы никогда не находим. Бога благодарите, уж не знаю, в какого вы верите, за то, что этот парень оказался таким дебилом.
Я предложил «приобрести лот немедленно».
– Не парьтесь, – ответил Трег. – Покупатель за 150 баксов – это я.
Жарким майским днем у дверей квартиры Фредди Гудрейса собралась большая компания. Двое полицейских из отделения СтейтенАйленда, Сэм, сержант Ричард Сото, а за их спинами еще и я. Мне разрешили поехать с ними, хотя для этого пришлось долго качать права. Кому надо, чтобы в такой момент под ногами путался галерист? Даже Сэм была против.
– Это опасно, – сказала она.
– Что опасно?
– Мы не знаем, что может случиться.
– Я не понял, чего именно ты опасаешься?
Сэм не ответила. Надо было мне обратить внимание на ее молчание, потому что оно обозначало грань, когда расследование входило в новую стадию. Однако мне так хотелось присутствовать при аресте, что я както не осознал этого нового положения дел. В игру вступали профессионалы, а мне оставалось только отойти в сторонку и помалкивать.
Щелкнул замок, взвизгнули петли, и на пороге показался он. Высокий тощий старик в жеваной рубахе. Небритые ввалившиеся щеки. Вздутые вены на руках. Одной рукой он придерживал дверь, а другой опирался на косяк. На большом пальце ногтя почти не было, вместо него розовел шрам. Вблизи Гудрейс уже не казался хорошо сохранившимся. Он оглядел нас с ног до головы. Улыбнулся, и его лицо вдруг разительно изменилось. Он заговорил с нами, точно мы были его давними друзьями. Ну, скажем, раньше вместе на рыбалку ездили или в боулинг играли.
– Куртку брать? – спросил он.
– Смотря насколько вы мерзлявый, – ответил Сото.
Полицейские прошли в квартиру вслед за Гудрейсом. Там было темно и жарко. Мы с Сэм и Сото перешагнули порог и остались в коридоре, как будто боялись отравиться этим воздухом. Перед складным стулом стоял телевизор, на полу поднос, на нем кружка с отбитым краем и разводами от кофе. Невеселое местечко.
Когда его выводили, Гудрейс сказал:
– Я, наверное, до конца срока не доживу. Вы об этом не подумали?
– Я обязательно выпью за твое крепкое здоровье, Фредди, – ответила Сэм.
Мэрилин вернулась из Европы, и мы с ней несколько месяцев не разговаривали. Она с таким рвением окунулась в дела, что до нее нельзя было дозвониться. Во всяком случае, у меня не получилось. Уверен, что со всеми нужными людьми Мэрилин соединяли. Письма я ей тоже не писал, не считая тех двух. Я решил, что сделаю только хуже, настаивая на встрече. Мэрилин никогда не стеснялась требовать, и если бы она и в самом деле захотела услышать мои извинения, я бы об этом узнал.
Под конец лета установилась страшная жара. Однажды, через пару недель после шумного процесса над Гудрейсом, зазвонил телефон.
– Соединяю с Мэрилин Вутен, – сказали мне в ухо. Помоему, так обычно говорят, если вам звонит президент.
Момент для приглашения в ресторан Мэрилин выбрала самый неподходящий: я стоял посреди галереи, закатав повыше рукава рубашки, и наблюдал за установкой нового шедевра – пучка салата высотой в три метра. Я хотел было попросить ее перенести нашу встречу в верхах, но вовремя сообразил, что в этом