Гений

много лет спустя. К тому времени «галантерейные товары» разрослись. Появились: фабрика «Мюллер и братья. Мануфактура», фабрика «Мюллер и братья. Товары легкой промышленности», магазин «Мюллер и братья. Экзотические платья со всего света», фабрика «Мюллер и братья. Железные дороги и шахты», фабрика «Мюллер и братья. Ткани», сеть булочных «от Ады Мюллер», компания «Мюллер и братья. Строительство» и банк «Мюллер и братья. Сбережения и заемы».
– Почему отца? – спросил Соломон.
– Ты всегда говорил, как он. Его, кстати, звали Райзингер. Ты знал?
Нет, Соломон этого не знал.
– Он был из Саксонии. И до пяти лет разрешал мне говорить с ним только понемецки. Да, жуткий был человек, я тебе скажу. – Зингер улыбнулся. – И вот когда я тебя в первый раз увидел, то решил, что ты – его тень. Представляешь? Как в «Гамлете». Да. Ты чего? У тебя такой вид, будто я твою собаку съел.
Соломон ответил, что к моменту их встречи полагал, будто говорит без акцента.
– Господи, дружище, да ты и сейчас говоришь совсем как мой отец.
– Правда? – Соломон очень расстроился.
– Конечно! Только рот раскроешь, а я уже вижу старого хрыча. Ха! Да ладно тебе, не расстраивайся. Зато у тебя такой голос! Кого хочешь очарует.
Соломон Мюллер, новый, не тот, что был раньше, ответил:
– Я бы предпочел, чтобы у меня был американский акцент. Ведь я американец.
– Не переживай. Здесь все просто: как скажешь, так и будет. Скажешь – американец, значит, ты американец.
Исаак Зингер, человек с фантастическим животом, богатством и либидо, засмеялся, и от его смеха стены тряслись. Казалось, сработала главная сирена Америки. Он смеялся и колотил своего друга по плечу.

В наши дни «открытие» выставки – сплошной обман. Как правило, все, что выставляется, распродано еще до начала. Я решил нарушить традицию и запретил предварительные показы и продажу. Уже в середине лета телефон раскалился от бесконечных звонков взволнованных коллекционеров и консультантов. Пришлось их успокаивать, говорить, что поблажек я не сделаю ни для кого. Каждому придется прийти и самому открыть для себя Виктора Крейка.
Мэрилин считала, что я совершаю ужасную ошибку. Так и сказала. Мы с ней обедали вместе за неделю до открытия.
– Ты же хочешь их продать?
– Конечно, – ответил я.
Это правда, я хотел их продать. Не то чтобы денег хотел заработать, просто так ведь положено. Я хотел убедить публику вложить деньги в то, что я считал гениальным, потому и выставил эти картинки на всеобщее обозрение. И все же какаято часть меня не желала расставаться с творением Крейка. Со мной так бывало – продавать то, что мне нравилось, было тяжело. Однако картины Виктора отдать было еще труднее. Наверное, потому, что я чувствовал себя сопричастным его творчеству. А обычно выступал просто в роли агента.
– Сейчас или после выставки, но их все равно раскупят, – сказал я.
– Продай сейчас, и дело сделано.
Людям было трудно понять, что связывало нас с Мэрилин. Ну, вопервых, все думали о разнице в возрасте. Она старше меня на двадцать один год. Хотя пятидесятилетние женщины легко могли бы найти этому оправдание.
Друзья бестактно напоминали мне о странности подобных отношений, особенно когда напивались.
«Она тебе в матери годится». Открыли Америку.
Не совсем годится. Если бы мама не умерла, она была бы на четыре года старше Мэрилин. Но все равно спасибо, спасибо вам большое. Ято, конечно, сам не догадывался, но теперь, когда вы мне сказали, все встало на свои места.
Те же самые друзья неизменно добавляли (наверное, чтобы подсластить пилюлю): «Выглядит она хорошо. Этого у нее не отнимешь».
И еще раз спасибо! И этого я тоже както не заметил.
Мэрилин действительно выглядит отлично. И не просто для своего возраста отлично, она вообще очень красивая женщина. Ну конечно, и пластические операции помогли. А кто их не делал? Она хоть не врет насчет своего возраста. Честно говорит, что была королевой школьного бала в Айронтоне в 1969 году. И то, что вы видите, это скорее результат ухода за собой, чем вымысел пластического хирурга.
Айронтон – это городок в Огайо. Он подарил своей самой красивой девушке яростное желание пробиться. Когда Мэрилин сердится, она начинает растягивать слова, как делают это в Кентукки. С таким говором можно и невинность изображать, и обрушиваться на голову высокомерным южанам, дабы сбить с них спесь. Не завидую тому, кто разозлит Мэрилин.
Теперь она платит за прическу столько же, сколько заплатила когдато за свою первую машину. У нее есть номера телефонов тех, у кого вообще нет телефонов. У меня же есть подозрение, что, когда она входит в «Барниз»,