Гений

Мэрилин.
– Думаешь, он и правда их убил?
– Какая разница?
– Мне это важно.
– С чего бы вдруг?
– Ну поставь себя на мое место.
– Ладно. – Она встала, согнала меня с моего стула и приложила палец ко лбу. – Тактактак… Нет, все равно наплевать.
– Я представляю интересы убийцы.
– А ты знал, что он убийца, когда начинал им заниматься?
– Нет, но…
– А отказался бы от выставки, если б знал?
Ответа у меня не было. Если Виктор Крейк убийца, не он первый, не он последний. Художники вообще ребята неприятные. Величайший художник ар брют, Адольф Вёльфи, провел почти всю жизнь в психиатрической лечебнице, потому что любил приставать к маленьким девочкам (одной было всего три годика). Если рассматривать художников остальных направлений как единое сообщество, то и они все выглядят не лучше. На идеальных граждан ни один не тянет. Чего они только не вытворяют с собой и окружающими! Напиваются вусмерть и иногда и правда помирают, режут себя ножами, уничтожают свои работы, разрушают семьи. А Караваджо

вообще человека убил.
И чего тут удивляться, что Крейк, про которого я и так знал, что он совершенно асоциален, оказался с гнильцой? Разве не в этом вся прелесть его творчества? Нас привлекает в художниках именно их отличие от обычных людей, их отказ подчиняться общим правилам. Они показывают обществу средний палец и смеются ему в лицо. Именно их безнравственность позволяет им создавать произведения искусства, отделяет их произведения от занудных поделок высоколобых теоретиков. Известно, что Гоген назвал цивилизованность болезнью. Он же сказал, что в искусстве бывают только плагиат или революция. Никому не хочется остаться в веках плагиатором. Голодающие художники утешают себя тем, что наступит день, когда их чудовищное поведение будет оценено по достоинству, когда про них скажут: «Они обогнали свой век».
И самое главное – я разделил для себя Виктора Крейкахудожника и Виктора Крейкачеловека. И потому мне было все равно, сколько человек он убил. Я присвоил себе его картины и сделал его творчество своим. Я превратил его работу в нечто большее, более значимое, более ценное, чем это было задумано автором. Точно так же, как Уорхол вознес банку с супом до высот иконы. Физический акт создания Крейком этих картин представлялся мне просто недоразумением. Я отвечал за его грехи в такой же степени, в какой Энди отвечал за грехи корпорации «Кэмпбелл». Удивительно, как это я вообще задумался об этической стороне вопроса. Сам себе я показался тяжелодумом и ретроградом. Жан Дюбюффе, наверное, в гробу переворачивается от отвращения. И кроет меня пофранцузски за то, что я так обуржуазился.
– Взгляни на это с другой стороны, – предложила Мэрилин. – Убил он когонибудь или нет, твоей выставке это только на пользу. Так интересней и загадочней. Сможешь правильно подать, и у тебя отбою не будет от покупателей.
– Правильно – это как? Решетку на дверь галереи поставить?
– Нет, это уж совсем китч.
– Я, вообщето, шучу.
– А я нет. Тебе не хватает легкости, Итан. После этой выставки ты вдруг стал ужасно серьезным. Что плохо.
– Както у меня не вяжется легкость с изнасилованиями и убийствами.
– О господи, ты опять за свое! Убийства и изнасилования – это разновидность садомазо. А садомазо – разновидность массовых развлечений. К тому же ты ведь еще не знаешь, убил он или нет. Сам говоришь, может, он просто фотографии в газете видел. Займись расследованием. Оторвись от стула. – Мэрилин улыбнулась. – Расследование. Обожаю это слово. Не переживай, будет весело.
Я отправился в городскую библиотеку и четыре часа просматривал микрофильмы. Представления о том, какие газеты предпочитал Крейк, у меня не было, поэтому пришлось проверять «Таймс» и таблоиды. Читать номера за те числа, когда произошли убийства, и еще за парутройку недель вперед. Даты я уточнил у Макгрета.
– Ну как, удалось вам? – спросил он, когда я ему позвонил.
– Что удалось?
– Ну как же, вы ведь обещали мне копию рисунка выслать.
– Ах да…
Мне хотелось сначала самому во всем разобраться, а уж потом слать ему копию рисунка.
Всетаки надо доверять инстинктам. Фотографии всех пяти жертв были в газетах. Правда, в разных. И херувимы походили именно на эти фотографии. Лица, выражения, позы. Я сделал копии и захватил их с собой в галерею, чтобы сравнить с рисунком. Мама дорогая, все сошлось. Не совсем, но художнику ведь позволительно включать воображение. Все же сходство было велико, и я сообщил Мэрилин, что нашел оригиналы.
– Какие мы с тобой сообразительные!
Я был благодарен Мэрилин за то, что она не задала вопроса, который так и