Гений

знаете, сколько мы общались до того. С моей точки зрения, раз в два месяца – это както чересчур. Можно бы и пореже. Лично я никаких мостов наводить не собирался. Если папочка строит мост, значит, хочет содрать деньги с проезжающих.
Так что слышать Тони я был рад, а вот слушать – не готов.
– Мы читали отзывы о твоих выставках. Твоему папе было очень приятно.
Говоря «мы», Тони имеет в виду одного себя. Я открыл галерею девять лет назад. Тони тут же подписался на наш каталог и, не в пример многим другим подписчикам, читал его от корки до корки. Тони – настоящий интеллигент. В наш век это слово уже ничего не значит. Меня всегда поражало, сколько всего Тони знает о нашем бизнесе.
И когда он говорит «твой отец», он тоже имеет в виду себя. Он приписывает хозяину собственные чувства. Он приобрел эту привычку, поскольку, как мне кажется, не очень ловко себя чувствовал от того, что мои отношения с наемным служащим отца были намного лучше, чем отношения с самим отцом. Ладно, менято не обманешь. Мы поговорили об искусстве, о Стайнбергере и его возврате к свободной фигуративности,

о планах Ошимы и о связи между этими выставками. Я все ждал фразы «Твой папа хочет…».
– Я тут видел то, что тебя заинтересует. Новые работы, – сказал Тони.
В нашем деле сезон охоты должен быть открыт всегда. И поэтому каждый галерист довольно быстро формулирует свои правила отбора. У меня тоже есть правило, и очень жесткое: если ты чегото стоишь, я тебя найду, а если нет – не звони мне, я о тебе и слышать не хочу. Может, методы работы у меня драконовские, но другого выхода нет. Либо я следую этому правилу, либо выслушиваю бесконечные просьбы знакомых. Каждый пытается тебя убедить, что если б ты пришел на первую выставку сводного брата мужа лучшей подруги их золовки в еврейском культурном центре в Бруклине, то не устоял бы, был бы обращен в новую веру и умолял бы позволить тебе выставить на голых стенах твоей никчемной галереи эти шедевры. «И ты, Тони?»
– Да что ты? – ответил я.
– Это рисунки. Пером и фломастером. Тебе понравится.
Я нехотя поинтересовался, кто художник.
– Он из Кортс, – ответил Тони.
Кортс – это МюллерКортс, квартал в Квинсе. Самый большой и безопасный район новой застройки во всем штате. Его возвели после войны, и дома там предназначались для среднего класса. Такая псевдоутопия – улицы, залитые ярким белым светом, двадцать шесть тысяч респектабельных жителей, два десятка высоток, два гектара земли. Памятник богатству, напыщенности, а заодно памятник всем арендодателям. Гнойный прыщ на лице и без того мерзкого района, который к тому же носит мое имя.
И я размяк. Проникся сочувствием к художнику, живущему в такой чертовой дыре. Хотя сочувствие – не повод для совместного бизнеса. Я этот богом проклятый район не строил, это мой дедушка постарался. Я не обслуживал эти дома и не довел их до нынешнего состояния. Это заслуга папочки и братьев. И всетаки я поддался. Что такого плохого случится, если я просто гляну на «художника» и на его «картины»? Главное, чтоб не начали болтать, будто моя галерея распахнула двери для всех страждущих. А тут всегото и надо, что сходить и посмотреть. Невелик труд. Уж для Тони я могу выделить время. Глаз у него наметанный. Если он говорит, что мне понравится, так, скорее всего, и будет.
Нет, браться за новенького я не собирался. У меня и так от клиентов отбоя не было. Просто людям нравится, когда эксперт подтверждает, что у них хороший вкус. Наверное, и уравновешенный Тони поддался этому соблазну.
– Дай ему мой электронный адрес.
– Итан…
– Или пускай зайдет. Только скажи, чтоб сначала позвонил и сослался на тебя.
– Итан, я ему ничего не скажу.
– Почему?
– Потому что я не знаю, где его искать.
– Кого?
– Художника.
– Как не знаешь?
– Не знаю. Он пропал.
– Как пропал?
– Совсем пропал. За квартиру три месяца не платит, на людях не показывается. Там забеспокоились: не умер ли? Комендант вскрыл дверь, но тела не нашел, зато нашел рисунки. Слава богу, он догадался сначала мне позвонить, а ведь мог бы и сразу их на помойку вынести.
– Он тебе напрямую позвонил?
– Он позвонил в управляющую компанию. А те стали звонить начальству. Поверь мне, было изза чего. Эти рисунки не отсюда.
– Рисунки. – Както мне с трудом во все это верилось.
– Да, рисунки. Но это живопись. Настоящая.
– И на что похоже?
– Трудно сказать. Так словами не опишешь. – Тони вдруг занервничал, чего с ним обычно не случалось. – Поезжай и посмотри сам. Та м дело не только в рисунках, но и в самой комнате.
Я сказал, что это фраза из рекламного буклета.
– Ладно тебе, Итан, не ворчи.
– Тони, ты