Гений

– А я тебе не верю.
– Не хочешь – не верь.
– Он бы хотел…
– Слушай, только не начинай.
– Я уже начал. И ты начала. Это было его расследование, но он умер. И мы должны закончить начатое. Мне нужна твоя помощь.
– Не могу я! – Она заплакала.
Я вдруг понял, что кричу или, по крайней мере, очень на нее давлю. Попробовал извиниться, но Саманта и слушать не стала.
– Ты вообще, что ли, ничего не понимаешь? Я не хочу с этим связываться.
– Прости меня, пожалуйста…
– Заткнись! Плевать мне на дело. Понял? Насрать! И на дело, и на письмо твое, и вообще на все! Оставь меня в покое! Ты понял?
– Я…
– Просто скажи, что ты понял. Я ничего другого слышать не желаю.
– Я понял, но ведь…
– Я не желаю слышать! Все, я вешаю трубку, и проехали.
– Погоди!
Она уже не слышала. Из трубки раздавались короткие гудки.
Я позвонил в полицию. Оператор не понимал, чего я от него хочу. Пришлось взять письма (вернее, копию первого письма, само оно осталось в лаборатории) и тащиться к метро на Западной Двадцатой улице. В полиции затеяли ремонт, и дежурный сержант ни слова не расслышал. Он направил меня к полицейскому в соседнюю комнату, подальше от грохота.
– О как, – сказал полицейский. Похоже, он совсем очумел от моей истории. – То есть, я так понял, вы с кемто в Квинсе уже общались?
– Мы пытались отыскать… Знаете, мне не хочется показаться невежливым, но, может, я могу с кемто еще поговорить?
Он посмотрел на меня, потом на письма.
– Подождите.
Я ждал его и наблюдал, как за пуленепробиваемым стеклом женщина допрашивает взъерошенного подростка. За ее спиной висел плакат с поздравлениями Десятому округу, который вновь продемонстрировал рекордно низкие показатели преступности. Еще там были статистические данные, а рядом – фотография башенблизнецов.
Полицейский вернулся. Судя по жетону, его звали Воззо.
– Я снял копии, – сказал он, возвращая мне письма. – Пусть будут у нас, вдруг автор сделает чтонибудь противозаконное. Скорее всего, ктото просто дурачится. Вы не пугайтесь особенно.
– И все?
– К сожалению, больше ничем помочь не могу.
– Просто дурачится? Непохоже както.
– Я понимаю, и мне хотелось бы сделать больше. Но к сожалению, в этой ситуации мы совершенно ничем не можем помочь. В этих письмах ничего такого нет.
– И больше никто не…
– Сейчас все заняты.
Статистика преступлений, идущие на убыль показатели и башниблизнецы напомнили мне то, что начал объяснять когдато Макгрет. После 11 сентября полиция работала подругому. Пара писем с угрозами, нераскрытые убийства – никому до них не было дела.
– Могу я вам еще чемнибудь помочь?
– Нет, спасибо.
– Хорошо. Если что, звоните, вот моя карточка. – Он показал мне листки с копиями: – А это я подержу у себя.
Я был уверен, что он подержит их у себя, пока не дойдет до ближайшей урны. Но что мне оставалось? Я поблагодарил его еще раз и поехал обратно в галерею.
Остановиться я уже не мог и потому решил заняться изучением той единственной улики, которая у меня сохранилась, – рисунками. Мы с Руби так и не разобрали оставшиеся коробки, а те, что разобрали, просмотрели только мельком. На этой карте я надеялся отыскать дорогу к Виктору Крейку.
Я закрыл галерею, поймал такси и поехал на склад. Расписался на входе, сел в лифт, поднялся на шестой этаж и пошел по коридору, залитому светом люминесцентных ламп. Здесь, на складе «Мосли», хранилось большинство картин и прочих произведений искусства в НьюЙорке. В каждой комнате можно было найти работы Климта, Бранкузи, Сарджента.

В каждой комнате приборы контролировали температуру и влажность, ультрафиолетовое излучение, уровень шума и вибрации. 5670 баксов в месяц. И я хранил тут рисунки Крейка – а больше нечего было. Тридцать коробок. Десять месяцев напряженной работы. Напряженной как физически, так и эмоционально.
В конце каждого коридора располагалась смотровая комната, но я не собирался сидеть ночь напролет в душном помещении. Нет, с меня хватит. Я выбрал наугад одну из коробок, отволок ее на пост охраны, расписался и пошел на улицу искать такси. Я живу в Нижнем Манхэттене, у Кэналстрит. Помоему, я об этом еще не говорил. У меня есть веранда и уютный дворик позади дома. Та м даже цветы растут, они выжили, несмотря на мои попытки сгубить их полным отсутствием ухода. Я вообще не очень умею заботиться. Обстановка в квартире – это отражение моего характера. Картины, которые я отложил в надежде, что когданибудь смогу их продать подороже. Некоторые я оставил себе просто так, потому что они мне нравились. Мебель у меня – сплошная эклектика. А еще у меня есть соседалкоголик,