Герцогиня

всё глубже, всё сильнее. Ещё чуть — и свалюсь. Одна только ниточка держит.
— Не одна. Не ниточка.
— А? Ну да. Руки твои сильные. Крепкие, надёжные. Э-эх… птицей бы полететь. А ты, господине, летаешь?
О как. Не забыла «Огненного Змея».
— Летаю. И тебя покатаю.

Искоренение высотобоязни дало существенные результаты. И здесь, и в Саксонии. Здешние жители равнин часто боятся высоты. Это настолько общее свойство, что отсутствие его (у горцев, например) ставит их в тупик. Когда Ростиславе пришлось однажды, выбравшись из окна башни, в которой её заперли, пройти по карнизу и сбежать, это было расценено как чертовщина, пособничество диавола. «Расценщики», движимые «святым гневом» в отношении столь явного проявления, возбудились, обнаружили себя и были уничтожены.

Ростислава менялась на глазах. Походка, стойка, спинка, взгляд. Интонации. Чётче, живее, смелее. С тела ушла та странная смесь детской пухлости и подростковой худобы, заменяясь постепенно мышечной массой. Она уже не опускала скромно глаза перед каждым встречным, оглядывая его искоса, но смотрела прямо. Как и положено смотреть владетельнице. Уверенно.
Проверяем.
Снова мой кабинет, она за писарским столиком.
— Перья кончились. Спроси у вестовых где взять и принеси.
Вскочила, радостно улыбнулась, побежала. Короткий разговор в прихожей, стук закрываемой двери.
Сценарий прописан. Но… сердце волнуется. Встал, пошёл следом.
Минус первый. В подвалах моего дворца, где мы когда-то гуляли с Альфом и грустили по поводу медленно сохнущей кладки, темно. Слева шорох, я топаю на звук, щёлкаю зиппой. На полу коридора — «зверь с двумя спинами». С тремя — третий на четвереньках чуть дальше. При щелчке зажигалки сразу отскакивает, отпуская удерживаемые им руки первого. Сел у стенки и сидит: «я не я, корова не моя». Второй тоже пытается как-то шебуршиться. Вздёргиваю его за шиворот. Кафтан расстёгнут. А вот штаны и рубаха — на все пуговицы. Откидываю его к сидящему у стенки.
И что мы тут имеем? Пока — не имеем. Наблюдаем. Тощее ещё, едва начавшее обретать женскую фигуру, тело. Со спущенными на лодыжки форменными штанами и задранными на голову форменным кафтаном и рубахой. Лицо закрыто, остальное открыто, ремень у стенки.
— Не помешал?
Парни дружно мычат отрицательно. Типа:
— Да нет! Как же можно! Мы ж завсегда! Рады.
Из-под кома одежды на голове лежащей Ростиславы — глухое нытьё.
— Так и будешь лежать да срамом своим посвечивать? Ещё кого прохожих поджидаешь?
Нытьё усиливается. Ручки-ножки медленно подтягиваются к груди, девушка, продолжая подвывать, поворачивается на бок, лицом к стенке. Оставляя в круге света свои очень белые ягодицы. Прогресс налицо. Э-э-э… Мускулатура улучшилась.
— Докладывайте.
Парни у стенки переглядываются и начинают, близко к тексту, озвучивать свой монолог.
— Она спрашивает — где перья взять. Объясняю, вижу — не найдёт. Дай провожу. Пошли. А тута он. А она говорит: а давайте побалуемся. С обоими сразу. Тута, где тёмно. А то, грит, сил терпеть нет, так-де чешется. Пояс, стал быть, сняла, в сторону кинула. Порты, само собой… Легла и одежонку на голову. Лицо-де, чтобы не попортили. Ну, засосами там. Губы-де опухнут, Воевода увидит. Давай, грит, скоренько. Вот.
Парни почти точно излагают. Два сомнительных места: что сама задрала кафтан на голову и легла голой спиной на голую землю. Женщина, имея возможность выбора, что-нибудь подстелит. Второе: хоть одну штанину надо было снять. Иначе в «классике» неудобно.
— Ты?
В ответ нытьё и плач.
— Это твой ответ? Ты согласна с их словами?
Взвизги, рыдания.
— Нет! Я шла… а тут темно… они схватили… задрали… повалили… ы-ы-ы…
Вздёргиваю её с пола на ноги. Задрав одежонку кручу перед огоньком зиппы.
— Ранений, порезов, царапин нет. Два маленьких синячка на спине — от кирпичной крошки на полу. Одежда целая, лицо, тело — тоже. Следы сопротивления отсутствуют. Двое утверждают, что «по согласию», ты, одна, что «нет». Кому я должен верить?
По счёту свидетельств 2:1. Так это мы ещё не в «мире ислама»! Там свидетельство одного мужчины равно свидетельствам