Герцогиня

машинально отвёл глаза — пнула. Парень только булькнул. Без звука.
— Человек за бортом!
— Вот теперь ты прав. Только не уточнил: глупый человек. Который вздумал пялиться на мою девку.
Ростишка, чуть ли не с хохотом кидает канат. Не долетает, но матрос уже «охолонул», глотнув волжской водицы. Вспомнил производственные навыки, догнал сажёнками конец. Вытаскиваю утопленника на борт. «Морские выражения», готовые сорваться с его языка, умирают, не покидая прямой кишки. Видимо, от предупреждающих гримас шкипера за моей спиной.
Укладываемся на ряднине перед мачтой — загораем. Совершенно не людское занятие: никто в «Святой Руси» не загорает. А уж женщина из вятших… этого не может быть никогда. Загорелая княгиня — визуальное выражение тотальной военной катастрофы. Разгром, набег, полон… Бедствие.
Она лежит рядом, закинув руки за голову, раздвинув коленки навстречу поднимающемуся солнцу, чему-то улыбается с закрытыми глазами.
— Солнышку радуешься?
— А? Да. Нет. Оказывается, я могу нравиться.
— Что удивительного?
— Раньше… такого не было. Все либо кланялись, либо в пол смотрели, либо… как на курёнка, когда ему голову скручивают.
— Ты выросла.
— А ещё… я для тебя… ну… значу. Ты замечаешь. Кто как на меня смотрит. Тебе это… ну… не всё равно.
Повернувшись к ней, осторожно провожу ладонью по её телу. Горячая. Жаркая снаружи от солнца, жаркая от чувств изнутри.
— Ты выросла. И становишься красавицей.
— Становлюсь. В твоих руках. В «лапах Зверя Лютого».
И не открывая глаз, чуть нервно:
— Возьми меня. Здесь. Сейчас. Пожалуйста.
Точно — выросла. И не только в мышечной массе.
— А… парни увидят…
— Мой господин боится? Слуг, птичек, ангелов?
Насмешница. Вздумала меня передразнивать. Осторожно переваливаюсь на неё. И под нижними реями поставленных парусов вижу ошалевшие лица моим морячков. Ростя, закинув голову, тоже их видит, и начинает «звучать». Громко, страстно и разнообразно комментируя вслух наши движения и её ощущения. Парни, оба красные, старательно отворачиваются, разглядывают проходящие мимо берега. Один — левый, другой — правый.
Факеншит! А вперёд никто не смотрит! Поймаем топляк или влетим на мель. Остаётся только надеяться на божью помощь.
Бог — помог. В смысле: мы с Ростишкой кончили одновременно и выразительно. А морячки-речники не утопили кораблик. Чисто случайно, по воле божьей.
Потом пикник на лесном берегу тихого речного залива. Уроки плаванья. Захожу в воду, кладу её животом на мои вытянутые руки:
— Давай. Лягушкой.
Брасс. Самое простое и самое экономичное. На скорость ей не плавать. Но выплыть — обязана. Из любой ситуации. Я так хочу. Опять же: судьба Саксонии и прочей там… Германии.
Захожу всё глубже. Она визжит. Не то от восторга, не то от страха. Лезет по мне вверх, уцепившись за шею. При нашей разницы в росте, не достаёт дна. И не надо. Плавать следует в приповерхностном слое. Там, часто, ещё и теплее.
— Отпусти мою шею и плыви к берегу.
— Н-н-н…
— Буду кидать с борта на верёвке. Ты — можешь. Всё. По моей воле. Плыви.
Плывёт. Безобразно, «грязно», не технично. На грани контролируемой паники. Измученный восторг, когда смогла встать ногами на дно.
Повторяем. В разных вариантах. Навык становится с каждым разом лучше, но мышц — нет. Дыхалка устанавливается, а грести нечем.
— На сегодня всё. Завтра повтор. У меня дела — возьмёшь Цыбу. Повторять будешь сама — так никто не умеет.
— А можно… маму взять?
Факеншит! Эта змеюка… Софочка нынче дерьмо за лежачими в больничке убирает. Уход за болящими и смердящими — исконно-посконное занятие дам из высшего общества. Они это подвигом называют. И балдеют. Как от сладкого. Типа: наливаются благочестием по самые ноздри. Глядишь, и Софочка на билет в «кущи небесные» заработает. Хотя вряд ли: по её грехам… у нас столько дерьма не сыщется.
— Зачем?
— Я хочу… ну… чтоб она увидела. Что я умею такое… Она же тоже никогда так…
— Хорошо. Тогда ещё Трифу. Ей отдохнуть надо. Книжку почитаете. И Ивашку. Для безопасности.
Парням, по прибытию, я выдал по жетону. Для посещения элитного «весёлого дома». Они так там «сбросили пар»… Был бы пароход — взорвался бы. Софья, донельзя обрадованная «милостью дочки», вела себя «тише травы, ниже воды» — не жаловалась, не командовала, даже пыталась услужить. Ивашко обойдя округу и убедившись в отсутствии опасностей, дремал на берегу, дамы плескались, а Ростислава показывала новое умение. Похвалы и восторги товарок возбуждали её честолюбие, она заплывала всё дальше и дальше. Дважды чуть не утонула. Я её обругал,