Герцогиня

— Живая? Открой глаза. Посмотри вокруг. Мы летим. Ты летаешь. Впервые в жизни. Вровень с птицами, рядом с ангелами.
Глаз не открывает. Только головой трясёт.
— Ты же хотела. Чтобы тебя Огненный Змей покатал по поднебесью. Как «верну любу за Дунаем». Вот тебе поднебесье. А вместо Дуная — Волга. Или ты Огненному Волку не веришь?
Не помогает. Тогда… что-то простенькое, привычное посреди чуждого.
После взлёта я рефлекторно согнул ноги, обычная сидячая посадка пилота на таких аппаратах.
— Сунь руку. Мне между ног. Ну!
Она намертво вцепилась в лямки. А я, честно говоря, не рискую отпустить стропы. Всё также, не открывая глаз, чуть скуля, просовывает руку.
— Чувствуешь? Приласкай. Сильнее. Ты же делала, ты же умеешь. Ну! Приказ! Господина.
Ледяная, мокрая от пота, от страха ладошка. Да ещё и снизу… поддувает. Но… дело не в твоём искусстве, девочка, дело во мне, в адреналине, который кипит в моей крови.
— Вставь. Наденься. Глубже. Ну!
Она чуть съезжает мне на бёдра. Вскрикивает. Распахивает глаза. Эдакая примитивная механическая связка: здесь вдвинулось — там открылось.
— Больно? Будто заново невинности лишаешься? Да, это правда. Тебя никогда не… не трахали в небесах. Это — первый раз. Ты первая и единственная девушка в мире. Которую сношают в царствии небесном. Глубже. На пороге чертогов ангельских я хочу почувствовать твою матку. Глубже.
Она морщится, кривится, но съезжает. Да уж. Точно — будто девочка.
— Оглянись, Росток. Мы в царствие небесном. Звёзды рядом. Ещё чуток — и престол господен быть должен. И мы с тобой. Как всегда. Ты в воле моей, я в теле твоём. И сердце твоё бьётся у груди моей, и дыхание твоё у уст моих. И ангелы божьи дивуются на смелость нашу. И радуются. Оглянись, может и архангела какого увидишь. Подглядывают, бесстыдники.
Она неуверенно отрывает от меня взгляд, начинает поворачивать голову, замечать окрестности.

Я-таки скажу: волжская ночь — очень даже не хуже украинской! Тополей пирамидальных нет. Но есть ивы и осины с серебром листьев, есть берёзы с призрачной белизной стволов, есть игольчатые силуэты елей с их тёмной, даже в ночи, зеленью. Такой… неги — нет. Духоты, от которой даже шевелиться не хочется — увы… Тем более — шевелиться хочется. Очень. В такой гамме… разнородных локальных ощущений. Но — нельзя. Раскачаю конструкцию — будем как взбесившийся маятник. Ох, с такой девушкой… Хоть тихие полтавские ночи, хоть ямало-ненецкие белые…
Она не смотрит на меня — вывернула голову в сторону, любуется пейзажем. И потихоньку, медленно, вцепившись в лямки у меня на груди, начинает подниматься. Прохладный воздух Заволжья, напоенный ароматом лугов, лесов, запахом реки, обдувает и холодит снизу. Особенно — уже влажное. В самой верхней точке, держась за самый краешек, где я уже не могу, не рискую последовать за ней, оборачивается ко мне, и, глядя чуть сверху, расширенными зрачками, шепчет мне в лицо:
— Ангелы и архангелы… серафимы и херувимы, все силы небесные… радуются и ликуют… на нас глядючи…
И медленно, с тем же остановившимся взором продолжающих расширяться зрачков, опускается. На меня, ко мне, принимая в себя… Чуть морщится в конце, закрывает глаза, чуть слышно констатирует:
— Весь. Во мне.
И распахивает глаза, шепча в волнении:
— Они все… они видят… они…
— Они все видят и слышат. Как мы с тобой здесь, в царстве небесном… перед престолом его… смогли вознестись… вдвоём, вместе. И мир дольний и мир горний знает: мы вместе. Что было — прошло, что будет — незнаемо. Но нынче, здесь и сейчас… Ты — вся в воле моей, я — весь в лоне твоём. Мы — единое. Звери и рыбы смотрят вверх — видят нас. Птицы удивляются и тревожатся — люди летают среди небес их. И с улыбкой глядит Богородица. На двух смелых. Сумевших приблизиться к трону царя небесного. Сумевших живыми войти в небеса. Ради любви. С любовью. Бог есть любовь. Бог здесь. С нами.
Она улыбается мне. Отворачивает лицо, разглядывая