Герцогиня

Дама удовлетворенно, хотя и чуть грустно от неизбежности грядущего расставания, усмехнулась ему вслед.
— Мальчишка. Похотлив, тщеславен, мстителен, самовлюблён. Щегол желторотый. Прикусил. Аж горит. Но — приятно. Когда тебе так… поклоняются. Чувствовать восторг этого мальчика, управлять им, его чувствами. Его мыслями, желаниями… Может, «снизойти»? — Нет, поздно. Да и неисполненные желания — куда более крепкие поводья, чем желания исполненные.
Подобрав упавший пояс, она неторопливо, вся ещё во власти жарких поцелуев и крепких объятий, подставляя горячее, от ласк влюблённого юноши и вызванных ими вновь собственных томных желаний, нагое тело в распахнутом плаще предутренней прохладе, наполнявшей в этот час залы и коридоры древнего замка, женщина двинулась к своим покоям.
Планируя сегодняшнее мероприятие в тронном зале древних императоров, герцогиня предприняла ряд предосторожностей. Вечно толпящиеся в прихожей слуги были отпущены, местные жители замка, нечасто осчастливливаемые визитами своих господ, вообще поднимались на этаж только для генеральной приборки. Можно было не опасаться встретить кого-нибудь в этих переходах. И насладиться редким мигом свободы. Наготы, не подставляемой намеренно, демонстративно или как бы случайно, под чей-то нескромный похотливый взгляд, не сдерживаемой постоянным трусливым опасением, ежеминутной необходимостью оглядываться и прислушиваться в тревоге от возможности появления непрошенного свидетеля, но позволяемой самой себе; естественных движений, не стесняемых тяжелой и неудобной одеждой; вдыхать всей кожей овевающий свежий воздух, а не чужие застарелые, тяжёлые ароматы. Как бы не стирали платье прачки, но, надетое с утра, уже к вечеру оно несло на себе свечной и лампадный угар, человеческий и конский пот, лук, чеснок, вино, жирное мясо и солёную селёдку… Ощущение овевания чистотой ещё не начавшегося, но уже предчувствуемого рассвета, было восхитительно.
Ещё десяток шагов, условный стук, на который откроет двери верная камеристка. Сброшенный ей на руки тяжёлый плащ. Испорченные туфли — в угол. По самаркандскому ковру так приятно пробежаться босиком! Кусочек курочки с зеленью, небольшой кубок хорошего рейнского (после подобных приключений у герцогини появлялся сильный аппетит), ночная рубашка… — нет! Сегодня я сплю нагая! Белоснежные простыни… Но сначала — два ведра горячей воды, сохраняемые в тулупах с вечера, широкий таз, мягкие, успокаивающие движение рук обученной служанки, втирающей драгоценные благовонные масла… и — спать. Хотя бы часа три. А потом — снова. Дела, заботы, повеления…
Улыбаясь сама себе, своему столь близкому и приятному будущему, женщина завернула за угол. Здесь не было даже узких бойниц, пропускавших хотя бы отсветы света уходившей луны в первую часть коридора. Зажигалка? — Сама же выложила, чтобы не рисковать. Если кто-нибудь увидит свет в погружённых в темноту переходах древнего замка — возникнут вопросы. Проколоться по глупой неосторожности после всего сделанного…
Низко склонив голову, напряжённо вглядываясь в темноту под ногами, придерживаясь рукой за стену, герцогиня сделала пару шагов.
Вдруг что-то сильно сжало её левую руку с поясом. Одновременно дама получила мощный подзатыльник. Сбивший на нос капюшон плаща и бросивший её лицом на стену. Она инстинктивно вскинула свободную руку, пытаясь защититься от столкновения с древними камнями. И тут же получила мощный удар по печени, точнее — по реберной дуге справа. Вдох, начавшийся с инстинктивного «аха» от подзатыльника, так и не закончился: острая боль заставила замычать сквозь сжавшиеся зубы, наполнила глаза мгновенными слезами. Внезапно ослабевшие ноги перестали держать, и она сгибаясь в поясе, прижимая локоть к больному месту, начала сползать по стенке, полностью утратив интерес к окружающему миру и происходящему в нём.
Через несколько неосознаваемых мгновений, смутно воспринимаемых рывков и толчков, новые ощущения застали отвлечься от боли в правом боку.
Она лежала ничком, ощущая древние камни коридора замка всем своим обнажённым, только что омываемым серебром луны и нежным дыханием зефира, уже предвкушавшем тепло предстоящей ванны и скольжение дорогих масел, а ныне брошенным в пыль и грязь давно не метённого пола. Каменные крошки, сколы плит, обычно не замечаемые из-за подошв, сметаемые нерадивыми слугами к стенам и в закутки, равнодушно впивались в её нежные груди, живот, бёдра. В совершенство высокородного тела, ещё столь недавно вызывающего священный трепет в юношеской душе ревностного поклонника возвышенной куртуазности.
На жадно целуемых всего минуту назад влюблённым юношей губах,