Герцогиня

усиленной металлом ударной частью в форме головы барана, пробил другие «ворота» её тела и души. «Створки» её «врат райских насаждений», ещё плотненькие, ещё не потерявшие упругости после изысканной демонстрации языковладения «верным рыцарем» в своей «прекрасной донне», были грубо смяты, пробиты, отброшены.

Тщетно пыталась сокрушаемая крепость остановить жестокое вторжение, собирая последние силы, пытаясь сокращением внутренних мышц воспрепятствовать беспощадному врагу. Или хотя бы отползти от него.
Однако, кода оба «штурмовых отряда» оказались уже внутри, друг напротив друга — продвижение прекратилось. Второй «таран» тоже изогнулся. И надавил на панически пульсирующую внутри женского тела тонкую прослойку плоти навстречу своему брату. Так отряды, ворвавшиеся в город с разных сторон, стремятся к избранному ими для встречи месту — арсеналу или ратуше. С тем, чтобы соединившись, довершить истребление несчастного поселения.
— О господи! Что он со мной делает! Что он сейчас сделает?!
Ответ был получен незамедлительно. Но не услышан, а ощущён. Два пальца, как будто выкованных из лучшего германского железа, вторгшиеся в столь чувствительные, в столь мягкие и нежные места «прекрасной донны», которая даже и в самых нескромных мечтаниях своих, последующих за прослушиванием наиболее возвышенных песен искусных менестрелей и миннезингеров, не могла вообразить подобного, двинулись навстречу. Сжимая тонкую горячую прослойку дрожащей живой плоти между ними, всё сильнее.
Паника снова охватила женщину:
— Нет! Не надо! Он же порвёт меня! Не хочу! Господи! Пусть он смилуется надо мной! Пусть бьёт, мордует, унижает… Пусть! Я согласна! Я всё сделаю, что захочет! Я ему сапоги и всё остальное по три раза на день вылизывать буду! Не надо меня рвать! Живьём! Пожа-а-алуйста!
Увы, её мнение не было интересно. Да и не слышно.
Зажатая жестокой, твёрдой, бесчувственной, неумолимой, подобной клешне морского рака… сжимающимся клещам из двух пальцев, ожидающая страшного, кровавого, смертельного, женщина вдруг почувствовала, что сжатие прекратилось. А её тело, точнее, ту часть его, что содержала наиболее интересные для клешневатого «покорителя крепостей» места, потянули вверх.
Это было нежданная радость, облегчение, надежда:
— Это ещё не конец, он ещё чего-то хочет, куда-то меня тянет…
Её тянули вверх. И она, с невыразимой радостью облегчения, пошла, потянулась всем своим многострадальным телом, всей своей страждущей после потока мучений душой, навстречу пожеланиям своего нового повелителя, выраженного столь не куртуазным, но столь однозначным, пусть и не наглядным, но вполне ощутимым способом.
— Лишь бы успеть. Подставиться, предложиться. Пока не началось. Снова. Дико. Больно. — это были не высказанные еюмысли, но мгновенно промелькнувшие чувства.
Оставаясь прижатая обнажённой грудью к пыльному каменному полу, она послушно, даже — с восторгом, с надеждой на понятное, пусть и неприятное, но достаточно обыденное продолжение, послушно приподняла свой беленький задок. Постаралась придать ему наиболее удобное для невидимого и неслышимого владельца, положение и вид.

Успокоенно выдохнула в темноте кома материи на своей голове.
— Ну вот. Это-то понятно. Ещё Адам проматерь Еву в Райском Саду… Из двух зол следует выбирать меньшее. Потерплю. А уж потом…
Что «потом» — домыслить не удалось. Два других отростка этой чудовищной, причиняющей мучение, стыд, страх… клешни, нашли себе путь в открывшемся промежутке между полом и приподнятом низом живота женщины. Легли на её кожу. Пошевелились, оглаживая достигнутое.
— Удивляется, гад. Волосни не нашёл. А лобковую вошь ты выводить будешь?
Ответа не последовало. Да вопрос и не был услышан. Зато вся эта часть женщины, от крестца до лобка, именно та, которая вызывает столь сильные восторги немалой части хомнутых сапиенсом самцов, которая