Герцогиня

есть источник происхождения всего человечества, оказалась сжата мощной жестокой лапой. Подобно Змею Горынычу, сокрушившему как-то в споре с Ильёй Муромцем придорожный булыжник в мелкий песок, так и эта когтистая длань стремилась, как казалось, сокрушить, смять в комок бесформенной глины данный экземпляр причины вдохновения возвышенных стихов сочиняющих их талантливых и не очень поэтов, и объект вожделения их всех. Вне зависимости от способности к рифме.
«Когтистая лапа» не было сильным преувеличением. Утвердившиеся в нижней части живота женщины пальцы, не только давили, но постепенно загибались, всё глубже впиваясь в чистую нежную, регулярно избавляемую от волос и умасливаемую дорогими маслами, удивившую их гладкую кожу. А согнувшись, медленно двинулись вниз, процарапывая, по предмету восхищения восторженного будущего короля ободритов, своимидавно нестриженымиострыми твёрдыми ногтями с заусеницами, две тонкие кровавые ссадины.
Женщина дёрнулась от боли, напряглась, сжалась. И в ответ мгновенно сжалась на ней и в ней — когтистая лапа. Готовая не только неторопливо сдирать шелковистую кожу кусочками с живоготрепещущеготела, но и вырывать из этого тела куски горячего, живого мяса.
— Спокойно. Только спокойно. Терпи. И это пройдёт, — повторяла себе женщина.
Выдохнув в душную темноту своего матерчатого кокона, она заставила себя расслабиться. Лапа чуть задержала захват, чуть пошевелилась из стороны в сторону, чуть повстряхивала плотно стиснутый в ладони женский задок. Словно проверяя полноту и необратимость явленной покорности. Словно напоминая: «И длань моя на вые твоей». Или на чём ещё подходящем. И тоже ослабела. Пальцы по одному прекращали своё жёсткое касание. Отпустилипроцарапанноетело нижние, отодвинулся, кажется и вовсе покинул пробитые «ворота крепости» второй таран.
Бешеный стук женского сердца стал стихать. Но первый «таран» вдруг провернулся. Вызвав своей неожиданностью и потоком резких ощущений, короткое, исключительно инстинктивное, вздрагивание женского тела.
А-ах! — вскрик-вздох. И немедленный, подгоняемый страхом вызвать недовольное недоумение своего владельца в проявлении глупой вздорной дерзости, и неизбежно незамедлительно следующую боль — о-ох — выдох.
— Нет! Нет! Это просто случайность! Соринка в глаз… Всё хорошо. Я твоя. Вся. В руке твоей. Господин.
Слова эти, даже и будучи высказанными, не могли прозвучать вовне. Но одновременно, даже без мысленного приказа, даже до слов, тело её всё выразило наглядно: робко, будто прося извинения за невоспитанность хозяйки, прижался к «тарану», старательно игнорируя причиняемую себе этим движениемболь, истерзанный, окровавлённый мышечный завиток, и тут же разжался, освобождая «тарану» свободный путь внутрь прогнувшегося, добровольночуть налезшего на источник мучений, предлагающего познакомиться с собой глубже, тела.
«Для вас — везде пути открыты».

Жёсткая клешня вдруг резко ухватила правую ягодицу женщины. Уже горячую, уже раскрасневшуюся от прилившей крови. Покрутила. Вызывая острые ощущения в многострадальном заднем отверстии. Сжала. Трепещущий в ладони кусок мягкого тёплого мяса. Сильнее. Ещё. Вдавливая, вминая нежную кожу в нежные мышцы. Делая им больно. Уродливо меняя форму, восхищавших немногих удостоенныхсчастьявидеть столь совершенное полушарие. Пальцы чуть подвигались, будто примерясь как бы тут удобнее ухватить. Чтобы вырвать. Кус на жаркое. Потянули вверх и в сторону.
— Боже! Крестоносец! Как в Мааре. Они отрезали груди и ягодицы у живых и жарили на кострах под крики умирающих жертв.
Страшная картинка торжества христова воинства была отвергнута остатками разума, сохраняющимися в уголках захваченного болью и паникой сознания.
— Расслабься, расслабься, — повторяла себе женщина, заглушая новые сигналы боли, рвущие голову.
Напряжённо прислушиваясь, но не к звукам вовне, а к ощущениям внутри, к происходящему там, сзади, совершаемому с ней жестоким обладателем её скручиваемой ягодицы, она инстинктивно ожидала новой неожиданной боли. И уговаривала себя потерпеть, не напрягаться, быть послушной. Покорной, безвольной. Не только умом, но и каждой мышцей, каждой клеточкой своего тела. Отдаться. Полностью.
— Это всё — его. Имение. Он же не будет портить свою собственность?
Увы, воспоминания о деяниях славных католиков при спасении Гроба Господнего от неверных, опровергала эту логику. Любую логику разума. Итело не послушалось: когда новый вражеский «таран», ворвался, круша и сминая остатки истерзанных