Герцогиня

и новыми видами боли он не мог. А любая боль со временем тупеет, омертвляется. Одна раньше, другая позже. Ипервым пропадает страх. Ставшее привычным — не страшно. Хотя может быть очень мучительно. Вслед за исчезновением страха, исчезает и душевный трепет. Остаются рефлексы. Как у лягушачьей лапки. Которую бьют токам. Мышца — сокращается, а жизни — нет. Экспонат. Наглядное пособие.
Толчки, щипки, тяжелая туша, вдруг навалившаяся ей на спину всем весом, так, что затрещали вдавливаемые в каменный пол рёбра, лишившая её дыхания, воспринимались всё более отстранённо. Ей не хватало воздуха, мысли и чувства, проносившиеся прежде ярким стремительным вихрем, стали кружить медленным хороводом тусклых, бесцветных теней. Она всё более впадала в некий род транса, сна, обморока…
Однако и у спящего человека есть кусочек вечно бодрствующего мозга. «Будильник». «Сторож». «Сторож» зазвонил. Она тяжело встряхнула головой. Кусок сукна во рту, многослойный мешок на голове… ничего не изменилось. Ничего? Она прислушалась. Снаружи было тихо. Как и прежде.
Собственные ощущения…? — Больно. Тело отзывалось болью. Кричало о боли. В коленях — от каменного пола. В груди — от пола и щипков. В левом боку — от щипков, в правом — от первого удара по печени. И дальше там… жгло, саднило, горело, опухало, тянуло, дёргало… болело. Но, как кажется по ощущениям, или точнее — по их отсутствию, снаружи никого нет…
Она осторожно пошевелилась. Ничего не произошло. Чуть передвинула колени. Которые сразу пронзила боль. Ничего. Ожидая каждый миг нового удара, вытянула ноги. С несдерживаемым стоном свела их. Попыталась. Вытянулась на полу во весь рост. И вдруг разрыдалась. Прижимаясь всем телом к этому проклятому, твёрдому, выщербленному каменному полу древнего замка первых германских императоров. На котором её только что… Как безропотную девку, как только что захваченную рабыню, как распяленную лягушку… Таранами, мастодонтами, клешнями… Снаружи и изнутри. Её белое, нежное как шёлк, прекрасное, лелеемое, многими мечтаемое… тело. Сдирая кусочки кожи и сминая кусочки плоти… бросили, вдавили, изломали, выкрутили, выбросили… как использованную старую дырявую половую тряпку…
Сожаления о брошенности в такой ситуации показались ей неуместными.
— Жаль, что это скот не побрезговал мною, как старой тряпкой, с самого начала, когда я шла в спальню. Кстати…
Воспоминание о цели. О собственной спальне. О предшествующей ночи сюнымНиклотой…
Какие… бессмысленные, ничтожные мелочи! После всего… что с ней здесь… когда её…так…Какие ободриты?! Когда только что… такое… учиняли и исполняли… на ней… в ней… с ней…
Планы, предшествующие этой ночи, мысли и чувства её первой половины, казались совершенно… потусторонними, не из этой жизни, не про неё. Вообще. Сказкой из повествованиях о ангелах небесных. Которые устраивают, там, на небесах, заговоры, войны, мятежи. Вон, как Павший ангел. Но их же так не…! До глубины души, до глубины тела…
То, что было до того, как она повернула в темноту короткого коридора перед своей спальней, и то, чтослучилосьпосле… никак не связывалось, ничем не объединялось.
Думать о чём-то «до», вспоминать, представлять было… безумно горько. Тяжело. Невозможно. А думать о том, что «после»… невозможно. Стыдно, противно, больно. Нечем. Мыслей — не было. Куски ощущений. Отвратительные. Рваные. Болезненные. Хотелось завыть. Биться головой о стены. Чтобы сделать себе ещё больнее. Чтобы выбить эти воспоминания. Чтобы выплеснуть мозг. Чтобы не жить.
Но откуда-то из глубины сознания выплыла сардоническая кривая усмешка:
— Ну-ну. Первый раз, что ли? Расслабилась, дурёха. Помягчала, бдительность утратила. Утратилаожидание мерзости со всех азимутов. Да, больно, гадко… У-у-у-у! Но — и это пройдёт.
Продолжая нахлёстывать собственное самолюбие собственной же злой насмешкой:
— Что, дура, коль головёнка хренью заполнена, так и брюхо хреном накачают. Хорошо хоть, не понесу от этого… скота. Новых маленьких скотёнышей не будет.
Злость на себя, формы слов: будет — не будет, формы будущего времени, заставили вспомнить о настоящем.
И она встревожилась.
— Сколько сейчас времени? Уже рассвет? Сейчас придут слуги, увидят меня… такую. Пойдут слухи, толки. Никлота не поедет на Север. Всё пропало. Если не выберусь.
Она снова пошевелилась. И, к радости своей, обнаружила, что завязки на её кистях развязаны. Рискнула отползти из-под «крышки гроба». Кажется, рядом никого нет. Но, уверяя себя в этом, она каждое мгновение ожидала натолкнуться на препятствие. На то твёрдое колено, которое раздавливало в стороны её бедра. На те железные пальцы. Терзавшие