Герцогиня

её телоизнутри и снаружи. Да хоть просто на сапог своего недавнего хозяина. Только что — хозяина всего её тела, души. Мыслей и чувств. Страха и боли. Триумфатора, взявшего жестоким штурмом её крепость. Втоптавшего в пыль и каменную крошку древнего пола.
Сперва нервно, потом, заставив себя успокоиться, испугавшись запутаться, она освободила руки. Встала на колени, продолжая напряжённо вслушиваясь в тишину вне кокона. Слепо развязала удерживающий ком материи на её голове пояс. Стянула его. И замерла, не осмеливаясь снять последнюю преграду перед взглядом на окружающий мир. Ожидая… Чего-то — удара, хохота, пинка, плети… И плащ сам, просто по закону того самого Исаака, развернулся, съехал с её головы.
Она стояла на коленях посреди небольшой ниши, в двух шагах от коридора к своей спальне. У стенки — тяжелая дубовая скамья. Видимо, ровесница того первого императора. Наступал рассвет, слабенький отсвет от далёких окон-бойниц позволял оглядеть помещение. Кроме пыли и каменной крошки на полу ничего не было. Кроме неё самой.
Мир не изменился. Замок не изменился. Ничего не изменилось. Кроме неё самой.
— Пора в постель. Бегом. Пока слуги не пришли.
Давя стоны, кусая, по временам, губы от боли, женщина поднялась, держась за скамью, на ноги. Выпрямиться до конца, явить миру свою обычную гордую осанку она не смогла. Так и добралась до дверей спальни, неслышно стеная на каждом шагу, держась рукой за стену, с беззвучно катящимися слезами, в полусогнутом состоянии бабкиёжки.
Выскочившая на условный стук служанка, пахнула на страдалицу теплом женского тела, проведшего ночь в собственной постели, а не с заговорах и приключениях. Чистого, мытого, сытого… Жалость к себе снова нахлынула волной. Женщина зарыдала и, поддерживаемая добрыми заботливыми руками, отправилась принимать… положенные, для подобных ситуаций, процедуры. Тёплая ванна, ощупывание на предмет переломов, перевязки с лечебными мазями, компрессы… охи и ахи служанки… глупые предложения типа послать за лекарем… глупые вопросы да кто ж это вас так…
Полу-бытие, полу-сознание… Но когда за дверями раздался шум, хватило сил спросить:
— Кто?
— Гонец из Люнебурга, госпожа.
— Проводить в тронный зал. Я сейчас оденусь и выйду.
Чего это стоило… поднять руки для одевания рубахи, затянуть пояс на общипанной, битой пояснице, одеть цепь на шею… на которой синеет отпечаток лапищи, вдавливающей её в каменный пол… и-держаться. Держать спинку, держать голову, держать шаг. Герцогиня должна выглядеть.
Тот же зал, тот же трон… Дойти сюда — пытка. Сесть… без звука, без гримасы боли. Держать спокойное лицо. Сидя на пылающих углях собственного страдающего тела… Чувствовать ускользание сознания. И ловить его, дёргать. Герцогиня может упасть в обморок — она же дама. Только это будет уже другая герцогиня. Обычная, дамская.
Ожидаемое письмо из Люнебурга о Никлоте.
— Позовите сюда князя.
Его восхищённый взгляд. Как на Пресвятую Деву. Радостный, ищущий. Его мадонна. Знал бы ты, парень, как твою мадонну этажом выше твоей мягенькой, полной подростковых мечтаний постельки… на каменном полу… на четвереньках… в обе дырки… с её полным согласием и задушевным трепетанием услужить, надеться поглубже, по-приятнее для… чтобы хуже не было… совсем не куртуазно…
Твоя «прекрасная донна», малыш, просто дешёвая шлюха. Дармовая. Подстилка на каменный пол. Ценой в один удар кулака.
Не знаешь. И не дай бог тебе узнать. Потому что тогда тебя придётся убить.
— Вам следует исполнить волю моего супруга, князь Николай. Вы едете незамедлительно.
Подошёл, опустился на колено. Прощальный поцелуй ручки «прекрасной донны». «Донна» дозволила лобызать пальчики. Панически скрёбшиеся несколько часов назад о «крышку гроба», обизнанку скамьи, под которую твой идеал был впихнут головой, поставлен, раскорячен, и… употреблён. Разными способами.
— Госпожа, вы нездоровы? Вы выглядите… не очень хорошо.
— Я плохо спала эту ночь, князь.
Снова голубые глаза, глядящие снизу, с лица преклонившего колено «верного рыцаря». Чуть слышный, дрожащий от надежды голос:
— Из-за меня?
Мимолётная ласка отводимой руки, мгновенное касание пальцами губ, скулы мальчика.
Холодный голос высокородной госпожи:
— Не медлите, князь.
Надо бы выйти на башню, помахать мальчику платочком на дорожку…
— Я не приду проводить вас, князь. Для меня это слишком… тяжело.
Попытка встать — выжимает слёзы. Платочек к глазам — не манерничание пред юнымпоклонником. Слуги слышат утверждение о недомогании, соглядатые — проявление надменной холодности госпожи, влюблённый