Герцогиня

Именно сейчас, в ближайшие месяцы, Барбароссу ждут и великие свершения, и великие поражения.
29 июля, после восьмидневной осады императорская армия возьмёт собор Святого Петра в Риме. Бой продолжится в самой базилике, так что пол и главный алтарь зальют кровью. 30 июля 1167 года ставленник императора папа Пасхалий III будет возведён на трон и увенчает Фридриха золотым обручем римского патриция.
Триумф сменится катастрофой: 3 августа в Риме вспыхивает эпидемия чумы. Через неделю количество умерших будет таково, что их не успевают хоронить. В числе умерших личный друг, канцлер, архиепископ Кёльна Райнальд фон Дассель (это ему подарены прежде мощи «вифлеемских царей» из Милана, что и послужило поводом для строительства Кёльнского собора). Фридрих с остатками армии поспешно отступит, неся с собой чуму. Города Северной Италии закроют ворота перед императором, альпийские перевалы займут его противники. Только весной 1168 года Фридриху удастся вернуться в Германию.
1 декабря 1167 года 15 городов объединятся в Ломбардскую лигу. Цель — защита традиционных свобод северо-итальянских городов. Папу Александра III провозгласят главой лиги, его популярность в Италии достигнет небывалых размеров, в его честь назовут новый город Алессандрия.
Сейчас Барбаросса очень зависим от северных князей, он на многое может «приподзакрыть глаза». А то и «облагодетельствовать» в надежде на верность.
Если северо-германские князья перестанут поддерживать императора — он «пойдёт в Каноссу». Что и случилось в РИ. Только не в Каноссе, а в Венеции. Просто одна юная Матильда убедила своего стареющего мужа, что поддерживать императора — не надо.
У императора хватило сил развалить Саксонию. Но сделать главное: прижать Папу — он уже не смог.
Если вместо Матильды Генриховны, в постели герцога Саксонского будет Ростислава Андреевна? Другая девочка. Из другой страны, с другими стереотипами, целями и ценностями…

— Ладно. Понял я. Ещё чего? Тогда думать буду. К чудотворной своей пойду, помолюсь. А ты — к Манохе.
— Андрейша…
— Цыц. Посидишь там. Покудава Богородица мне ответ даст.
Факеншит! Проверяльщик. Тестер психиатрический.

— (Врач:) Капитан Кук совершил три путешествия. Во время одного из них он был съеден туземцами. Как вы думаете — во время какого?
— (Пациент:) Извините доктор, но по истории у меня была двойка.
Не обращайте внимания. Это я так боюсь. Потряхивает меня. И на кой чёрт я сюда припёрся?

Смысл отправки в застенок простой: струсил? Испугался? За базар не отвечает? — Значит, лжа, измена.
И чего делать? — Страшненько. Фиг знает чего ему Богородица присоветует. Но… «Назад дороги нет!». Не в смысле: «позади Москва!». Тут и Москвы-то нет, но отступать мне уже некуда.
Я понимающее улыбаюсь Боголюбскому. Расстёгиваю, скидываю с плеч портупею с «огрызками». Старательно сматываю ремни. Укладываю на столик.
— Ты уж присмотри, брат. За имуществом, А то попятят твои, не побрезгуют. Провожатого-то дашь? В прошлые-то разы ты меня сам водил.
Нагло, весело скалюсь ему в лицо. Это для Государства Российского ты столп, светоч и благоверный отец-основатель. А по мне — просто пожилой нервный мужик. С взволнованным гипоталамусом.
Первый больной во князьях, что ли? Вон, Ярослав Мудрый в детстве сильно ушками мучился. Одно ему вылечили. А другое воспалённым так и осталось до конца жизни. Им он и слушал. Всяких мудрецов-советников. Которые ему и «Русскую Правду» проповедовали, и «Устав церковный», и «Слово о благодати». И ничего, не худо получилось. Печенегов резать на том месте, где нынче Киевская София стоит — не помешало.
Боголюбский позвал слугу, тот отвёл меня к Манохе в застенок.
Не буду хвастать, что я, типа, «занырнул в пофигизм с маковкой» и был совершенно спокоен. Но, ежели решил «очертя голову», то и очерчивай. Я своё дело сделал: решение нашёл, резоны изложил. А дальше… пусть ему Богородица советы даёт. Бешеному Китайцу. И — хоть трава не расти! И на моей могилке — тоже.

«Я сделал здесь одно наблюдение, и за всю войну, пожалуй, только в этой битве: бывает такая разновидность страха, который завораживает, как неисследованная земля. Так, в эти мгновения я испытывал не боязнь, а возвышающую и почти демоническую легкость; нападали на меня и неожиданные приступы смеха, который ничем было не унять».