Герцогиня

Екатерины Медичи. Или матери Александра Невского, которую наложницы мужа били по щекам и отбирали украшения.
— Смотри, Ростя. Как прекрасно сыграно смирение. Без воплей и истерик. Не припадание со слезами восторга, не умоляние в страхе смертном, не дрожь надежды на милость высшую. Просто изображение покорности.
— П-почему? Почему «изображение»? Она же искренне…
— Потому. Я знаю эту женщину. Она никогда не позволит «тощему цыплёнку» вроде тебя, верх взять. Во всём мире есть только две женщины — Агафья и Рада — чьи приказы она исполнит. Да и то… Теперь тебе придётся стать третьей повелительницей. Подойди к ней. Сзади. Возьми за волосы. Дёрни.
— Ай!
— Плохо. Слабо. Повторим.
Подхожу сзади к Рости, прижимаю её спиной к себе.
Зря я поторопился. С одеванием. Её обнажённая спинка… и ниже… ощущают только грубое сукно моего кафтана.
Снова, как полчаса назад, переплетаю пальцы своей руки с её пальцами. Запрокидываю ей голову. Так, чтобы она снова смотрела своими серыми… снова расширенными от изумления…
— Берём за косу. Крепче, всей ладонью. И…
— А-ай! Больно! Прекрати!
— Цыба, разве я спрашивал твоего совета? Так что ж ты рот открываешь? Руки. Убери. За спину. Теперь — сама. Резко. (Последнее — в запрокинутое ко мне близкое лицо Ростиславы).
Уже лучше.
У одной — движение. Имеющее только одну цель: причинить боль, наказать. У другой — реакция на наказание: безмолвный ах-вздох. Хорошо. «Умри молча». Не дура: знает моё отношение к воплям. Отучили бы. Не я, у меня столько времени нет — другие. А это уже… безвозвратно.
Ничего нового: на Руси отучают кричать и вопить «с младых ногтей». А как иначе? При проживании всей семьи в одной комнате. Один — сдуру заорал, другой — от неожиданности с печки упал, третья — горшок кипятка на детей с испугу вывернула… Непорядок.
Старинная русская присказка: «Чего орёшь? Не в лесу».
— Встань рядом. На колени. Оттяни её голову. Возьми за грудь. Не умеешь? Вот так. Что смотришь? — Возьми другую. Не пальчиками — ладошкой. Плотнее. Сжать. Резче. Потяни вверх. Сильнее. Проверни. Вот так. Дёрни. И — за волосы. Не отпускай, тяни. Теперь возьми её сосок в губы. Пососи. Глубже. Укуси.
— Н-но… господин…
— Делай. Или хочешь рвать ей горло зубами? Как я своего волка учил?
— Ы-ы-ы… му-эм-эм…
Одна ноет. Очередная граница собственного допустимого. Которую она пресекает. Под страхом моего неудовольствия.
Другая — только взглатывает. Беззвучно ахает. Сужая свои границы допустимого. Допустимого своеволия «в лапах Зверя Лютого».

На седьмом этаже на балконе у перил стоит мужчина. Держит на руках женщину:
— Гоги свою тёщу задушил, Сосо свою тёщу зарубил. А я тебя просто отпускаю.
Люди в моём окружении очень не хотят быть «отпущены». Как не рвались на «вольные хлеба» советские чиновники и «капитаны производств». Как в Московском царстве только опальные бояре сидели по своим вотчинам. «В Москву! В Москву» — повторяют «Три сестры». «В Париж!» — рвётся Д`Артаньян и множество других французов раньше и позже.
Это особенно жёстко в моём, тоталитарно-административном обществе.
Ничего нового, именно так и функционировало Русское Государство в Московскую, имперскую и советскую эпохи большую часть истории.
Куда ты пойдёшь? Без паспорта? А даже и с паспортом, но без предписания? Кто тебя будет кормить? В жёны? Кому нужна жена «с улицы»? — Такую — только в батрачки. А за женой приданое дадут. Хотя бы обязательные у меня прялку-самопрялку, иголки, ножницы, горшки, ухват, серп, корову, подойник, ткани, платки… Тот минимальный набор предметов крестьянского быта, которые традиционно называются женскими.
Обдирая поселенцев: «всё своё — отдай», «ни нитки, ни волосины» я, естественно, должен выдать им новый комплект необходимого для жизни. Заменяя, там где это уже возможно, более качественными, более «продвинутыми» товарами.

Однополый женский секс на «Святой Руси» достаточно распространённое явление. «Достаточно» для того, чтобы Кирик вопрошал, а Новгородский епископ Нифонт отвечал:

«Спрашивал и об этом: если девица лезет на девицу, и семя у них будет легче наказать, если не с мужчиной. И если семя изыдет, но девство цело, и тогда повелел дать епитимью».

Наличие темы в обсуждении церковнослужителей