Герцогиня

к моим, ещё Пердуновских времён, опытам с фарфором. Основная проблема — полевой шпат. С одной стороны, он, как пирит — везде, половина всей земной коры. Беда в том, что он часть магматических пород. Которые на Русской равнине перекрыты осадочными. Даже название его связывают с находками на шведских пашнях, расположенных поверх гранитов. Из трёх основных месторождений РФ — ни к одному доступа у меня нет. Поиск как золотых россыпей — вымытых отложений. Приличный «карман» найти — дашь ума.
Делаем белый «костяной» фарфор. Как заработала скотобойня — с костной мукой проблемы кончились. Другая забота — температура обжига. Как у цемента: 1400–1500. Появились «голубые глины» для огнеупоров — и эта тема закрыта. Кобальта у меня пока нет. А красные и голубые краски на основе меди чувствительны к температуре. Поскольку мы используем подглазурную роспись, то надо чётко поймать момент выпечки.

Телепень — талант. И рисует хорошо, и краски составляет, и при обжиге у него рисунок не рассыпается.
— Молодец.
— Вот и я об том! А этот… его с города…!
Этот — Огнедар. Он выкладывает передо мной лист бумаги.
— Вот — опись подворья Телепеня по осмотру две недели назад. Осьмнадцать замечаний. Вот — другая, вчерашняя. Двенадцать. Десять прежних неисправленных да два новых.
Горшеня немедленно начинает изображать ветряную мельницу в шторм. Рукавами ветер в комнате подымает.
— И шо?! Шо с того?! Телепень кажный день с утра до ночи! В трудах! У печи! Воеводов заказ! Спешный! Особо важный! Ждать нельзя! Труженик! Искусник! Сказано же тебе — молодец! А ты его…
— Погоди. Парень — день-деньской в мастерской. А кто ж на его подворье гадит? Медведь поносящий с лесу пришёл?
Горшеня воздух набрал… и выдохнул.
Хороший мужик. Обучаемый. Хоть и не с первого раза, а запомнил: горлом брать — не здесь. Толкнул локтем своего работника. Тот мямлит:
— Дык… ну… баба моя… тама… с дитём малым… я-то у прошлом годе обженился… ну… избу дали, двор там… во-от… ну… я, стал быть, у печек, вроде… краски делаю… блюды пишу… а она, значится, по хозяйству…
— Дерьмо на твоём дворе — её?
— Эта… не… ну… да кто ж знает? на ём же клейма-то нет…
Искренне жаль, что славный русский обычай: насыпать на помёт раскалённых угольев да посмотреть у кого задница запаршивеет — суеверие.
— Помои, у крыльца вылитые — соседи приходили?
— А? Не… да кто ж? Я с соседями… не… не сварился. Не…
— Выходит, баба твоя — порядок в дому держать не может?
— Ну… дитё ж малое… кричит-плачет… за им же жь уход-присмотр… а когда ж? Силов-то у бабы… откель?… Вот подрастёт — тогда…
Ребёнок с первого открытия глаз должен видеть вокруг радость, любовь, чистоту и порядок. А ощущать — ещё раньше. Импритинг — не выдумка, а часть формирования личности. Кто не может пристойно импритировать — в принтеры не годен.
— Итого. Баба твоя — хозяйка худая. Возьми в дом ещё одну, служанкой.
— Не… Чегой-то? Не… Моя-то… другую грызть будет… Свара, лай бабский… Не…
— Тогда эту выгони, возьми взамен.
— Не… а дитё? мы ж… того, венчаны… не.
— Ребёнка в приют к Манефе. Развод попы выпишут.
Выпишут. Не за покражу портов, как в «Правде Русской», а за дерьмо на дворе, как в «Правде Всеволжской». Я — Не-Русь, у меня «правда» — своя.
Мать Манефа. После того, что с ней сделал Бешеный Федя… Ей очень тяжело жить в нормальном человеческом обществе. Полгода прошло, прежде чем она со мной говорить как-то начала. Людей — боится. Особенно мужчин. От громкого окрика приседает, прячется, плачет. А вот маленькие дети — ей в радость. За грудничков своих — хоть кому горло перервёт.
«Своих»… Своих у неё нет и быть уже не может. Но все младенцы, которые к ней в приют попадают, становятся здоровыми и весёлыми. Бабы говорят — Богородица милостью своей одарила. Самых маленьких ей приносят. Она их выхаживает, выкармливает. Многих после разбирают. Кто — взамен своим умершим. Для души скорбящей утешения. Кто — для земельного надела. Я же говорил: поселяется семья не менее десяти душ, земля даётся по едокам.
— Не… я это… мы ж венчанные… ну… суженные… не… я с ней буду… не…
— Горшеня, ты понял? Бабе его — в городе не жить, дитё рожденное — не растить. Неряхе — обучение, работы, поселение. Коль он с ней, то и ему тако же. Вопросы?
Горшеня плямкает, шамкает, взмахивает руками и молчит. Телепень смотрит, открыв рот. То на меня, то на него. Наконец, Горшеня спрашивает, снова заводясь при звуке своего голоса:
— А с блюдами-то твоими как? Ведь их расписывать-то некому! Ведь ты ж сам велел…!
Речь о фарфоровом сервизе, который я хочу отправить в Саксонию, в приданое Ростиславы