Герцогиня

Павла Первого запрет на телесное наказание дворян в России был восстановлен, но в гимназиях, например, порка отменена только вместе с отменой крепостного права. Уточню: в Лицее не пороли. Полностью запрещены были телесные наказания только при Советской власти. «Эти ж кляты коммуняки…».

Софочка очень приятный в общении человек, очень коммуникативный. Лёгкой, малозначной беседой создаёт дружественное отношение. И использует его к своей выгоде.
Отчего меня начинает трясти. И возникают вопросы.
Первый: круг её здешних контактов. Второй: кто из них в курсе её настоящего имени, её прошлого. Есть и третий: не пыталась ли она использовать свои контакты для связи с Суздальскими боярами? Логика очевидна: стремясь сделать гадость своему бывшему, она должна найти «ниточки» среди его окружения. Она их всех знает.
Более широкий вариант: выход на соседей. Новгород, Смоленск, Киев, Волынь. В условиях начавшейся войны очень мощная военно-политическая диверсия получается. Утрата уважения к князю-рогоносцу обернётся стойкостью вражеских ратей и слабостью своих и союзных:
— Ежели его — баба столько лет за нос водила, то чего ж его слушать? Бестолочь, на погибель заведёт.
К моему ужасу я оказался прав. Не доверяя мне, она пыталась найти способ обезопасить себя какими-то связями вне Всеволжска. За несколько дней пребывания в городе до «посадки» успешно продвинулась в этом деле. По сути, вариации одного из моих наездов на Боголюбского в Янине:
— Ты меня убьёшь. Но сидят по городам русским — человечки, у человечков — ларёчки, в ларёчках — грамотки, в грамотках — «смерть Кощеева». Я тут копыта откину, а по всей Руси — звон пойдёт. Про твоё, про стыдное.
В России зависимость правителя от молвы вполне понимают и в абсолютистские времена, и при коммунистах. Здешние государи ещё зависимее — вовсе не «помазанники божьи», их, бывает, и вышибают. По основанию: «есть такое народное мнение».
Софье не хватило времени. Всеволжск довольно плотно закрыт, «железный занавес». Просто поймать мужика на улице, дать грамотку да денежку:
— Сходи туда, скажу куда. Принеси то, там дадут что. И заплатят ещё втрое.
Не пройдёт.
Ещё она очень любит себя, любимую. И, соответственно, боится боли. А к людям относится пренебрежительно. Особенно к тем, кто идёт ей навстречу, «пляшет под её дудку». «Полезные дурни», прислуга, «быдло прирождённое».
Рассказывать дознавателю о своих здешних знакомцах она начала даже с радостью, с хвастовством: вот-де, какие люди меня знают! Когда в перечне появились персонажи… не типичные, потенциально перспективные, когда пошли конкретные расспросы по ним — завиляла. Хихикала, кокетничала, грозила. Получив порцию плетей — принялась сдавать всех. Дополняя реальный страх наказания старательно имитируемым ужасом. «Вот как на духу! Как перед господом богом! Всю-всю правду сказала! До самого донышка!».
Старающиеся услужить — для неё мусор, расходный материал. Использует «в тёмную». Но всех не сдаст. Просто потому, что надеется вывернуться. И «продолжить с той же цифры». Абсолютно безнравственная женщина.
Хотя, при таком жизненном пути, откуда в ней взяться нравственности? Со свадебного пира на плахе обезглавленного отца?

Кант как-то опроверг пять доказательств существования ГБ от Фомы Аквинского. И придумал шестое, своё.
Это все знают, и это неправда.
Расправившись с тремя видами доказательств (онтологическим, космологическим, телеологическим), Кант разработал «моральное». Мораль, по Канту, восходят к одному верховному принципу — «категорическому императиву», предписывающему поступки, которые хороши сами по себе, объективно, безотносительно к какой-либо иной, кроме самой нравственности, цели.
Он же и сформулировал этот супер-принцип:

Императив — от Бога. Значит — Бог есть.
«Желаю, чтобы все!» — эта идея Канта звучит и у Шарикова в «Собачьем сердце».
Увы, «все» в человечестве — разные. «…поступай так, как ты бы мог пожелать, чтобы поступали все» — не надо. И — невозможно. У человечества есть только один «всеобщий закон» — рождение и смерть. Для его исполнения