Русская фантастическая проза Серебряного века все еще остается terra incognita — белым пятном на литературной карте. Немало замечательных произведений как видных, так и менее именитых авторов до сих пор похоронены на страницах книг и журналов конца XIX — первых десятилетий XX столетия. Зачастую они неизвестны даже специалистам, не говоря уже о широком круге читателей.
Авторы: Толстой Алексей Николаевич, Грин Александр Степанович, Шагинян Мариэтта Сергеевна, Кузмин Михаил Алексеевич, Ивнев Рюрик, Павловский В. П., Зозуля Ефим Давыдович, Садовской Борис Александрович, Чюмина Ольга Николаевна, Алексей Николаевич Будищев, Франчич Валентин Альбинович, Белецкий Павел Кузьмич, Никонов Борис, Кохановский Владислав Дмитриевич, Моисеева Александра Михайловна, Ливен-Орлова Магда Густавовна, Джунковская Елена Васильевна, Волин Юрий Самойлович, Сазонов Михаил, Могилевский Ф., Галльский Амадис, Павлов Георгий Юрьевич, Зазулин А.
поддерживать со мной душевную беседу.
— Позвольте вам сделать маленький подарок, — покровительственно и уже с твердостью в голосе предложил я.
Сторож остановился и с явным любопытством повернулся ко мне.
— Вот вам на память о моем сегодняшнем посещении сада, — протянул я ему отделенную от пачки кредитку и застыл в нетерпеливом ожидании. «А, — вдруг, я галлюцинирую?» — мелькала тревожная мысль.
Сторож замялся, с недоумением глядя то на мое лицо, то на руку. Отчаянная минута! Но потом потянулась и его рука, взяла бумажку, но сам он стоял в нерешительности, переминаясь с ноги на ногу.
— А вы, барин, не ошиблись? — спросил он, наконец, после некоторого колебания. — Ведь это четвертная!..
— Нет, нет! — бросил я и чуть не бегом пустился к выходу, не слушая выражений горячей благодарности, несшейся за мной.
— Значит, так! Значил, так! — сверкала в моей голове радостная мысль и все существо мое наполнилось безумным, безудержным ликованием. — Я богат, я могу начать новую, счастливую жизнь. Люди — мои братья, милые, дорогие братья!..
Я летел по направлению к Невскому, летел с гордостью гранда Испании. На панели столкнулся с подмазанной девой, шепнувшей мне пару теплых слов.
— Вот вам, — сунул я ей в руку новую кредитку. — Не ходите сегодня на улицу, попразднуйте дома…
В первом же попавшемся магазине готового платья я преобразил свою внешность, а затем, с пакетами самых вкусных яств и питий, поспешил к своей старушке. Вечер был закончен грандиозным товарищеским ужином, причем я почти не ел и не пил, а хохотал до такой степени, что только после опьянения товарищи перестали беспокоиться за меня. Утром, но горькой иронии судьбы, меня разбудил посыльный из редакции «Смелого слова», вручивший пакет с письмом и сотней рублей денег.
«Дорогой Николай Петрович! — писал редактор. — Мне было крайне тяжело отказать вам вчера в авансе под повесть вашу „В сумерках жизни“, но я, несмотря на ваши упоминания о крайнем положении, действительно ничего не мол сделать в силу категорического распоряжения издателя не выдавал денег авторам-должникам до отработки долга. Вчера вечером мне пришлось с ним видеться и объясниться относительно именно вас, и он разрешил послать сто рублей, что и спешу с удовольствием исполнить. Пришлите расписочку».
Мало того. В тот же день я получил по почте извещение от издательства «Выгода» — куда я заходил перед этим в грустном стремлении получить хоть что-нибудь несколько раз — что по сделанному подсчету мне причитается получить за продажу книги моей около двухсот рублей… А за день до этого я нигде не мог достать рубля на пищу, несмотря на все усилии, и для прекращения мук голода имел только одно средство — смерть. И этого не случилось бы, если бы не чудо, если бы — я твердо верю в это — не талисман, воскресивший меня, уже почти умершего духом.
Впрочем, чудесного, как узнал я из газет в ближайшие же дни, в моем случайном обогащении ничего не было. Узнал я и моего таинственного незнакомца, погибшего под трамваем и тем осчастливившего меня. Это — известный всему веселящемуся Петербургу — обрусевший итальянец Альбини, автор многих авантюр и герой многих скандальных историй, особенно прославившийся столкновением с мужем престарелой графини N. Репутацией он пользовался очень громкой, и портреты его неоднократно печатались в бульварных петербургских газетах. Репортерское расследование после его смерти установило, что в последние дни он попал в историю, настолько неприятную для него, что должен был исчезнуть с горизонта петербургской жизни. Из квартиры своей, в роковой для него день, он должен был ретироваться очень поспешно и имел серьезные основания опасаться возвращения туда. Я же заключил на основании этих данных, что ввиду этого он и послал меня в загипнотизированном состоянии за оставленным в письменном столе бумажником. На другой день после события я нашел в своем кармане два ключа — один от внутреннего замка, а другой, французский, от наружной двери. Но ни дома, в котором жил Альбини, ни самого пребывания в его квартире, по возложенному на меня поручению, — я не помнил. Чары гипнотизма спали с меня именно в тот момент, когда сам гипнотизер мой перестал существовать. Тут уже его власть над моей волей прекратилась, но внушение забыть все, что я совершил по его поручению при его жизни — осталось. Разобраться со всем этим потом мне, разумеется, уже нетрудно было, но установить обстоятельства его гибели я так и не смог. Возможно, что он сам бросился под трамвай, раздумав искать спасения в бегстве или по каким-либо другим побуждениям; а возможно, что и случайно, по рассеянности, при нетерпеливом ожидании моего возвращения, попал туда. Но как бы то ни было, а бумажник
