Гибель Петрограда

видел его желание понять, чего я хочу. Он поднял руку; на пальце сверкнуло знакомое мне кольцо; это был Вуич.
Я сделал ему знак подойти; он переполз через заснувшего человека с револьвером и вплотную ко мне, стоя на четвереньках, поднял голову. Вероятно, и меня трудно было узнать, так как он не сразу решился произнести мое имя.
— Лева?! — сказал наконец он.
Я кивнул. Ни его, ни меня не удивило то, что мы встретились.
— Оглох, — тихо произнес он, сидя у моих ног. — Меня это застигло на лестнице. Мартынова, когда я вбежал, не могла двинуться с места. Я вынес ее, а на улице она меня оттолкнула.
Я спросил глазами, что это значит.
— Руками в грудь, — пояснил Вуич, — так, как отталкивают, когда боятся или ненавидят. Она не хотела быть мне ничем обязанной. Я помню ее лицо.
Он видел, что мне затруднительно спрашивать знаками, и продолжал:
— Последнее, что я услышал от нее, было: «Никогда, даже теперь! Уходите, спасайтесь». Она скрылась в толпе; где она — жива или нет — не знаю.
Он долго рассказывал о том, как остался в живых. То же самое происходило со множеством других людей, и я слушал рассеянно.
— Теперь ты забыл ее? — крикнул я в ухо Вуичу.
Он смутно понял, скорее угадал мой вопрос.
— Нет, — ответил он, вздрагивая от холода, — это больше, чем город.
В лодке все, кроме нас, спали.

Я кружил по всем направлениям; миноносцы, катера, пароходы и баржи сновали над Петербургом, но мы еще не попали в поле их зрения. Ясное утро расцветило воду живым огнем, золотом и лазурью, а я, далекий от желания любоваться ужасной красотой разрушения, думал о горе живых, более страшном, чем покой мертвых, о себе, Мартыновой, Вуиче, жалея людей, равно бессильных в страсти и гибели. Вскоре, незаметно для самого себя, я уснул. Вуич уже спал. Меня разбудил гудок кронштадтского парохода, нас окликнули и взяли на борт.

Окончательно выяснилось, что Петроград обречен на голодную смерть.
Хлеба не было.
И негде было его взять.
Крестьяне закапывали свои запасы в землю, а там, где этого не делалось, правительственных фуражиров встречали с оружием в руках.
Происходили форменные сражения.
Хлебородные губернии благодатного юга широко распахивали двери своих житниц для голодающих деревень и армии, но для Петрограда двери эти оставались крепко-накрепко закрытыми.
Навсегда!
Пока еще действовали железные дороги, остроту кризиса удавалось смягчать при помощи меновых спекуляций. От жителей Петрограда отбиралось положительно все: мебель, ткани, металлы; оставлялось нереквизированным только самое необходимое.
Все это спешно отправлялось на юг и там, на местах, выменивалось на драгоценное зерно и живность.
Но вот иссякли запасы топлива и железные дороги стали.
Самый ужасный, самый неприкрашенный голод воцарился в огромном, переполненном народом городе.
Происходили ужасные сцены.
Невиданные!
Толпы измученных, изголодавшихся, обезумевших людей врывались в дома и квартиры, и горе тому, у кого находили хоть какое-нибудь продовольствие.
Его — убивали.
Мучительно, с невероятными пытками.
Иногда голодающим удавалось наткнуться на огромные склады продовольствия, припрятанные каким-нибудь торгашом-мародером. Тогда люди бросались на продукты, как дикие звери на добычу, вгрызались в них, рвали зубами и руками и в конце концов, разумеется, умирали, ибо слишком продолжительная предварительная голодовка делала для них обильное принятие пищи ядом.
Повсюду валялись трупы. Они разлагались. Заражали воздух. Убивали живых.
Хоронить их было некому: порядка не существовало; каждый заботился о самом себе.
Десятки тысяч людей покидали обреченный город, рассасывались по окрестностям и опустошали их беспощаднее саранчи.
Новые толпы беглецов двигались по бесплодной, сожженной пустыне и поголовно гибли, ибо на их долю уже ничего не оставалось.
Все было опустошено, выжжено, съедено и разбито.
В распоряжении нашей редакции имеется дневник одного из несчастных очевидцев и невольных статистов этой ужасной трагедии: гибели бывшей столицы Российской республики.
Приводим здесь из него наиболее яркое