Русская фантастическая проза Серебряного века все еще остается terra incognita — белым пятном на литературной карте. Немало замечательных произведений как видных, так и менее именитых авторов до сих пор похоронены на страницах книг и журналов конца XIX — первых десятилетий XX столетия. Зачастую они неизвестны даже специалистам, не говоря уже о широком круге читателей.
Авторы: Толстой Алексей Николаевич, Грин Александр Степанович, Шагинян Мариэтта Сергеевна, Кузмин Михаил Алексеевич, Ивнев Рюрик, Павловский В. П., Зозуля Ефим Давыдович, Садовской Борис Александрович, Чюмина Ольга Николаевна, Алексей Николаевич Будищев, Франчич Валентин Альбинович, Белецкий Павел Кузьмич, Никонов Борис, Кохановский Владислав Дмитриевич, Моисеева Александра Михайловна, Ливен-Орлова Магда Густавовна, Джунковская Елена Васильевна, Волин Юрий Самойлович, Сазонов Михаил, Могилевский Ф., Галльский Амадис, Павлов Георгий Юрьевич, Зазулин А.
фугасами, раскиданным хворостом и т. п. — тянулась вторая окопная цепь. Дальше же за орудиями, опять где-нибудь в лесу или долине, располагались резервы. А в соседних поселках, деревнях и хуторах раскидывался первый лазарет; тут же стояли походные кухни, ангары, аэропланы, запасы снарядов и амуниции, санитарные автомобили, механические и авиационные мастерские. Перед штурмом какого-либо укрепления шла подготовительная работа артиллерии, заключающаяся в обстреле неприятельских батарей, в разрушении блиндажей, в пробитии бреши в насыпи форта. А когда замолкали орудия и, наполовину перебитая прислуга оборонялась ружейным огнем и пулеметами — лавина русских устремлялась в пробитую брешь, лезла по насыпям, действовала обходом — выбивала штыком и прикладом засевшего «супостата». Когда же осажденные делали вылазку — первая цепь стрелков сыпала беглым огнем и, если русские гнулись, на выручку им мчалась кавалерия — великая помощь при отражении неприятельских атак.
Сегодня пал первый форт. Мины, заложенные под укрепления, не взорвались, смельчак-сапер, пробравшись глубокой ночью за укрепления по указаниям одного пленного немецкого артиллериста, нашел и перерезал провода, соединяющие пороховой погреб, и только на восточной стороне занятого укрепления искусно скрытый, не замеченный фугас разметал целую роту русских солдат. Кучи разорванных тел, куски окровавленного полуобгоревшего мяса грудами заполняли редуты и блиндажи. В центре же форта на казацкой пике развевался трехцветный флаг русских. Из окопов и траншей вытаскивали убитых. А их были целые груды: в синих, серых, зеленых мундирах, старики и юноши, русские и немцы, офицеры и генералы, весь сброд разнокалиберного берлинского гарнизона. Со всех сторон ползли раненые. Бегали санитары, чрез холстину носилок капала и сочилась кровь. Стон раненого заглушался бредом умирающего, рыданием, криком-хрипотой проткнутого штыком. Самоотверженно работали сестры. Тысячи уст благословляли их в эту минуту. В стороне, под каштанами, пятьдесят саперов рыли могилу. У могилы складывали убитых… А когда наступил вечер и прощальные лучи весеннего солнца блеснули и погасли на остриях русских штыков, когда дым кадильный синеватыми клубами вспыхивал и расплывался в тихом воздухе вечера, только тогда груда человеческих тел, снизу и доверху, заполнила глубокую яму. Сперва клали рядами по порядку, а потом сваливали прямо, как придется, лицом вниз, друг на друга, мешая своих с врагами.
А священник все кадил и кадил, обходя могилу, три солдата, гнусавя, торопясь и сбиваясь, подпевали ему. А когда священник наклонился, взял горсть земли и бросил ее на тела и как будто бодрее, но еще заунывнее подхватили три солдата прощальную молитву, те же пятьдесят саперов, распоясавшись, расстегнув ворот рубахи, крепко поплевав на руки, быстро забрасывали свежую могилу.
Через два часа над могилой вырос холм, а на холме крест:
«Мир вашему праху. Здесь погребено 437 героев русских и немцев».
Затеплились звезды. Из соседнего парка потянуло ароматом тополя. Во тьме, за оградой, белыми загадочными пятнами шевелились кисти сирени. Над Шпрее поднялся туман. Канонада стихла. Где-то далеко-далеко, в стороне Wansee, тараторили пулеметы, треск их напоминал треск кузнечиков.
У палаток разожгли костры. Группы солдат, подвесив жестяные чайники на воткнутые в землю и скрещенные шашки — кипятили воду. Кто спал, не раздеваясь, растянувшись на шинели, кто писал письмо, кто рассказывал про свою деревню. Музыкант Тришка притащил гармонию. Усевшись на исковерканную обозную телегу, подмигнув глазом старому кашевару, залихватски с перебором пробежал он пальцами по ладам. На звуки со всех сторон потянулись молчаливые, серые фигуры. А Тришка, сдвинув фуражку на затылок, заложив ногу на ногу, затянул родную песенку…
Сперва молчали, устремив взор свой куда-то вглубь, в самого себя, мучительно обдумывали что-то, потом, встряхнув головою, разогнав печальные мысля, бодро подтягивали удалому запевале. Тришка входил в раж:
И у Тришки на деревне зазнобушка была.
А вдруг русскую, барыню-сударыню, с присвистом, с гиканьем, вдарил молодец Тришка. Два унтера, сорвавшись с места, прошли гоголем перед расступившимися
