Русская фантастическая проза Серебряного века все еще остается terra incognita — белым пятном на литературной карте. Немало замечательных произведений как видных, так и менее именитых авторов до сих пор похоронены на страницах книг и журналов конца XIX — первых десятилетий XX столетия. Зачастую они неизвестны даже специалистам, не говоря уже о широком круге читателей.
Авторы: Толстой Алексей Николаевич, Грин Александр Степанович, Шагинян Мариэтта Сергеевна, Кузмин Михаил Алексеевич, Ивнев Рюрик, Павловский В. П., Зозуля Ефим Давыдович, Садовской Борис Александрович, Чюмина Ольга Николаевна, Алексей Николаевич Будищев, Франчич Валентин Альбинович, Белецкий Павел Кузьмич, Никонов Борис, Кохановский Владислав Дмитриевич, Моисеева Александра Михайловна, Ливен-Орлова Магда Густавовна, Джунковская Елена Васильевна, Волин Юрий Самойлович, Сазонов Михаил, Могилевский Ф., Галльский Амадис, Павлов Георгий Юрьевич, Зазулин А.
старческими руками ласкали раздробленные головы, побледневшими устами целовали синие губы. На каждом шагу мелькали красные кресты, у каждого дома колыхались кровавые носилки.
Голод простер свои крылья. Голод охватил все слои населения. Были машины, но не было хлеба, были мортиры, но не было мяса; питались только кониной и прогорклыми консервами, неожиданно найденными на Шпрее, в застрявших баржах.
Иссяк излюбленный напиток — иссякло пиво. А если не было пива, не было и благодушия германцев. Ребенка лишили конфеты, а ребенок заплакал и надул губы.
Но плач народа — не план ребенка.
Знаменитая Bing-bahn
не функционировала, штат служащих, сформированный в полки, дрался на передовых фортах. От случайно залетавших снарядов вспыхивали пожары. Сгорел Зоологический сад, из разрушенных клеток разбежались голодные хищники, по аллеям Тиргартена бродили шакалы и пантеры.
Форты таяли как снег, смельчаки-солдаты при штурме лезли прямо на дула крупповских мортир и своими телами затыкали жерла чудовищ. Подъем духа был необычайный. Грохот орудий слышался уже в стороне Шарлоттенбурга. Каждый день ждали прорыва, но прорваться было не так легко, густая проволочная сеть, запутывая улицы, тянулась по всей аллее Потсдамского шоссе вплоть до Neue Brücke. Каждый аршин разбивали снарядом. Ежедневно десятки людей сходили с ума. Несчастные рассказывали про неведомых казаков, будто бы проникающих в город; на громадных конях с громадными пиками ехали они, впереди ехал седой атаман, под седыми бровями сверкали огненные очи. Эта была красивая легенда, но легенда всегда строилась на фактах!
Русские пробовали новое орудие, этот гигант был отлит на английском заводе. Новое орудие действовало автоматически — подобно пулемету. Снаряды начинялись веществом X — новым изобретением Тюрпена. При ударе по фортам бронированные башни разворачивались, как картон, бетонные навесы обращались в пыль. Мечтали о захвате кайзера. Торопились и не ждали помощи английских армий.
«Это наш, — говорили солдаты, — и мы одни вытащим за усы чертова Вильгельма!»
В воскресенье ждали падения столицы.
Брызжет весенний дождик…
В Мокрых Пожнях грязь непролазная, к избам не пройдешь, не проберешься, скользишь под самыми окнами — плетешься по задворкам, спотыкаясь и падая, доползешь до конца деревни, а как улицу переходить, спаси Царица Небесная, засосет проклятая грязь.
Да уж, как-нибудь!..
Бабы поднимают подолы и босые шлепают по грязи, а Федосычу все равно, крепко намазал он сапоги для праздника колесной мазью да прямо в них и лезет через улицу, да еще ругается, греховодник: «Ишь ты, пропасть какая!»
Завечерело.
Зажглись огни. Скот пригнан, отбившаяся корова громко мычит на задворках. На ветлах усаживаются грачи.
С горки с поля бежит родник, звенит по деревянному желобу и теряется в позеленевшем пруду. Это знаменитый пруд — он славится лягушечьими концертами.
Чу… уже заквакали!
За большой дорогой трубит пароход. Тьма сгущается. Небо еще румянится на западе, но на юге оно потонуло в серой мути. Заискрились звезды. В соседнем селе горят огоньки… — этот вот у священника, тот у дьякона, а вот что полевее и поярче — это в трактире.
Из растворенных окон чайной причудливыми лохмами тянется дым махорки. Слышится говор… Над окнами синяя вывеска, на вывеске, с одной стороны, намалеваны чайник и чашки, с другой связка баранок на мочале, посредине же черными буквами «Трактир». Слева от крыльца деревянная колода, в колоде сено, лошади вырывают клочья, трясут головами, фыркают и хлюпают по грязи. То и дело из чайной выбегают мужички, то подседельник у лошади передернет, то в бок ей пихнет, обругает крепко и забористо, а то и за угол по своим делам сбегает… В трактире полным-полно. У стены около засаленной карты собралось с десяток мужичков — слушают грамотея Федора Иванова. В правом углу сидит нищий и из чашки прихлебывает горячий чай. За стойкой полнотелая Афанасьевна — дьячкова дочь… на стойке граммофон и банки с вареньем.
«А, Степанычу… мое нижайшее, сколько лет, сколько зим, давно ли прибыл? Ага… в городе был, деньгу наживал, греховодник, что ж, дело хорошее и это не мешает на старости лет. Так, так, значит!.. Ишь ты, сынок, говоришь, ну, Бог с ним, не он первой — служить всем надо. Угощай-ка питерскими, шесть копеек, говоришь, хе… дорогое, брат, курево.
Как живем? Да ничего себе! Бога гневить нечем, живем, как видишь, помаленьку; землицу пашем, хлебушко сеем, надысь тимошку посеяли, во какая травища уродилась, не прокосишь — что рожь. Сеяли и яровые; овес хотя жиденький,
