Русская фантастическая проза Серебряного века все еще остается terra incognita — белым пятном на литературной карте. Немало замечательных произведений как видных, так и менее именитых авторов до сих пор похоронены на страницах книг и журналов конца XIX — первых десятилетий XX столетия. Зачастую они неизвестны даже специалистам, не говоря уже о широком круге читателей.
Авторы: Толстой Алексей Николаевич, Грин Александр Степанович, Шагинян Мариэтта Сергеевна, Кузмин Михаил Алексеевич, Ивнев Рюрик, Павловский В. П., Зозуля Ефим Давыдович, Садовской Борис Александрович, Чюмина Ольга Николаевна, Алексей Николаевич Будищев, Франчич Валентин Альбинович, Белецкий Павел Кузьмич, Никонов Борис, Кохановский Владислав Дмитриевич, Моисеева Александра Михайловна, Ливен-Орлова Магда Густавовна, Джунковская Елена Васильевна, Волин Юрий Самойлович, Сазонов Михаил, Могилевский Ф., Галльский Амадис, Павлов Георгий Юрьевич, Зазулин А.
но колос крупный, сеять можно, живем и хлеб жуем, сват, хе-хе… чай, не немцы… землицы хватит, звона какие засеки навалили… Только горе, брат, лошадей нет, на мобилизацию всех забрали, да и телегами, тож… пообедняли; кто похитрее, тот и с телегой остался, зад выломал, старшине целкаш и вези назад, не годится, значит… что ж, нужда заставила.
Осенью школу построили, вон там, на выгоне, за Павлом… сопляков учили, хлопот что было, и не говори… земство, знаешь… А зимой учительша приехала, молодая — такая, красивая… страсть как ребят полюбила, картинки волшебные показывала про разные земли и народы. Ей-Богу… умора… занятная, брат штука! Пройдешь это мимо школы, по сугробам ковыряешься и видишь, сидит Марья Федоровна, книжечку почитывает, в полушалек кутается, холодно, значит, в школе-то.
Чупятый зимой помер, Агап Тарасыч, царство ему небесное, старуха евонная одна осталась, сидит у покойничка и волком воет, дескать, хоронить не на что, а поп и говорит, не буду хоронить без денег, хорони сама… эх, Семеныч, миром заплатили, с души по пятаку и закопали Агапыча, вечный ему покой. Потом у Микешки за оброки корову увели; а правду ли говорят, что после войны оброки сложат, милость крестьянам дадут… а?
Дадут, значит!
Ну, а потом казенку закрыли, дела другие пошли, бабы свет взвидели, ни пьянства, ни ругани, все честь честью. Дай Бог на долгие годы царю царствовать!
В трактир все больше ходим и газеты читаем, страсть газеты полюбили, а раньше и не выписывали, не интересовались, значит. Как у вас там… побьем немца? Берлин берут!.. Англия за дело взялась, с левого фланга к морю подошла, Ганновер заняла, а французы, сердешные, Магдебург расколотили и к Потсдаму двигаются. Побеждаем, значит! Коолизация сильная!.. А Льеж, Гент, Брюссель и Остенде совсем разрушили проклятые немцы, обрадовались крупповским мортирам, ишь ты… да нет, милые, недолго дышать осталось… торговли нет, экономический застой, значит, и колонии все отобрали. В Африке, что ли, мусульмане возмутились… да пусть… не понимают, сердешные, что добра им желают… угомонятся. Каков свет-то, сват, а… а раньше думали, что акромя Москвы да Питера и нет ничего… Да тут надысь Савося приезжал, раненый в бок, рассказывал, как ранили… беда, смеху что было, животики надорвали! Пошли это они, брат, на разведки… под Берлином, значит, шли, шли, устали… отдохнуть задумали, на опушке и прикорнули, а тут вечереть зачало… расположились, костер развели и надумали, прости Господи, вшей выпаривать… спасенья нет, вошь одолела. Снял это Савося штаны и над костром держит, вши важно потрескивают, а товарищи спать укладываются, и видит вдруг Савося, что немцы ползут, обомлел грешный, штаны с перепугу выронил, да за винтовку, а за ним и земляки вскочили. Трах… тах… тах… полыснули немцы, да как вскочат, да в штыки… и было их человек сорок, а наших пятеро… Наши залпом… да бежать. Савося как был, так без штанов лататы и задал… бежит, индо ляшки сверкают… Ах, ты, черт, штаны позабыл, отниму у немцев казенные штаны, обернулся и к немцам за штанами побежал, не дело, мол, в полк без штанов являться… а немцы как увидели его, так со смеху чуть не умерли, стоят и гогочут, такие же, прости Господи, люди. Все равно умирать, подошел к ним, а они хоть бы что, смеются только, храбрости его удивляются, а штанов не дают… подбежал Савося к взводному и ну штаны вырывать, борьбу затеял, а те смеются только и ничего… вырвал да бежать, побежал, а потом остановился, надеть хотел, а они ружья на прицел, тьфу ты черт, схватил штаны и опять ходу задал, бежит и оглядывается, а как штаны надевать, так они ружьями грозятся… ишь ты, черти полосатые… плюнул… да так без штанов на деревню прибежал, а как в деревню прибежал, откуда ни возьмись пуля — в бок ударила…»
И заговорил мужик другим языком, крепко занадеялся он на лучшее будущее, позабыл горе и стоны, позабыл семью свою и пошел за царя костьми ложиться.
Верь, мужик — только вера спасет тебя!
Занималось утро.
Ночь была темная; беззвездная, непроницаемая завеса из клубящихся туч, гонимая порывами бури — мчалась к востоку.
Ветер усиливался, порой превращаясь в ураган, подхватывал с земли густые тучи пыли и нес их к Берлину.
Перед рассветом разразилась гроза.
Гром гремел не переставая, синие вспышки молний переплетались и скрещивались на черном фоне грозовых туч. При каждом ударе грома солдаты снимали фуражки и набожно крестились. Ветер хлестал прямо в лицо, рвал шинели, пролетая над траншеями, ломал батарейные прикрытия. Через минуту шумящие потоки воды хлынули к окопам. Вода прибывала, подымалась выше и выше, хлестала за солдатские сапоги, подбиралась к коленям, а где окоп был поглубже и поуже —
