Глаза волка

перепрыгивая через ущелья, через ручьи, цепляясь за ветки кустов, чтобы подняться.
Шорох прошлогодних листьев заставил меня оглянуться. И в ту же секунду у меня перехватило дыхание от древнего, безликого ужаса. Передо мной стоял волк. Его пасть была оскалена, из ноздрей исходил пар. Раздалось тихое рычание.

Я смотрел на волка, а он не отрывал взгляда от меня. И его глаза выдавали в нем демоническое, жуткое существо, но при этом смутно знакомое. Он не хотел мной полакомиться, он хотел чего-то другого. Я обхватил ствол дерева и прижался щекой к коре, не зная, как быть. Волк не уходил, но и не нападал. А я смотрел на него, чувствуя, что я узнаю его, вспоминаю.
И я узнал. Мысль, как молния, пронзила меня, заставила вздрогнуть от страшного осознания. Этот волк — это я сам, в одной из своих далеких прошлых жизней. И как только я это понял, лес утонул в противном звуке сирены. Я проснулся. Меня разбудила куда-то мчащаяся под окнами скорая.

Мне не нужно было лезть в сонники. Смысл кошмара был предельно ясен. Если ты встречаешь самого себя, в каком бы то ни было обличье, то готовься к смерти. Это осознание повергло меня в уныние, и уже третий день я натягиваю улыбку на лицо, хотя мои еще постаревшие много лет назад глаза выдают меня с потрохами.
Ты чувствуешь, что что-то не так, но я всё сваливаю на погоду, на давление, на подготовку к экзаменам. А ты долдонишь, что когда я закончу учиться, то мы заведем ребенка.

Мне не столько себя жалко, а жаль тебя подводить. Как же так, тебе однажды позвонят и попросят опознать тело. А ведь мы с тобой два пазла. Ты прикипел ко мне, и ты не виноват, чтобы быть наказанным.
Я одеваюсь и спускаюсь вниз. Восемь часов утра. Но на самом деле мне не до вдохновения. А до чего? Я и сам не знаю. Сажусь в машину и еду в центр, где планирую погулять.
Есть такое устаревшее, давно забытое слово — “фланирование”. Это прогулка без цели по улицам, не зная зачем. Не имея понятия куда.

В двадцать первом веке это глупо — фланировать, ведь время — деньги, а отсутствие цели идет вразрез с существующей эпохой. Но кто сказал, что я живу в настоящем? Мне непонятна современная музыка, меня пугают спешащие прохожие, я не от мира сего.
Но фланирование — это не просто действие. Это обряд. Гуляя без цели и маршрута, ты отдаешь себя в руки высших сил, которые помогают если не встретиться с судьбой, то хотя бы познать себя, узнать о самом себе правду.
И я отправился на поиски этой правды, постепенно растворяясь с городом. Я соврал тебе. Сегодня не будет встречи ни с каким заказчиком. И в университет я тоже не поеду, я буду готовиться к смерти. Как готовиться? Не завещание писать, в этом нет нужды. После моей смерти всё перейдет тебе, как мужу. Но быть готовым к смерти — это вам не фунт изюма. Нужно прийти в гармонию с самим собой. А это в моем случае практически невозможно, потому что я никак не определюсь с тем, нужно ли мне вспоминать прошлое или попытаться всё задвинуть в дальние уголки памяти? Кажется, что нужно первое. Но Бог-то всё помнит.

Я гуляю по городу уже час. Квартал за кварталом, я устремляюсь в самую глубь, где растут, закатанные в асфальт, искривленные деревья, а прямо на улице сушится белье. Мне нравится наблюдать за мещанским бытом. Раньше я этому завидовал, когда годами сидел в одиночестве, рисуя никому не нужные картины, а поздним вечером, заходя в какой-нибудь супермаркет, я воспринимал всех, кто там есть, как семью, ту, которой у меня не было. При этом я не чувствовал себя несчастным. Я никогда не чувствовал себя несчастным. И хотя я неоднократно хотел покончить с собой, это желание, скорее, возникало от осознания отчужденности от всего мира. Я был в нем, и в тоже время жизнь проходила мимо меня, не касаясь, будто я был чумной для нее.

========== Часть 3. Исповедник ==========

Я отгоняю воспоминания. Мои ноги устали, я не так молод, хотя и здоров. Мне тридцать два. Солидный срок. Пожил же? Кофейня, куда я и направляюсь. Я тут впервые. Заказываю эспрессо. Мне его подают в маленькой белой чашке, и я сажусь недалеко от выхода, рядом с прозрачной дверью, сквозь которую проникают лучи солнца.
Посетителей мало. Заходят, выходят. Я едва касаюсь губами чашки и вытягиваю уставшие ноги. Мои мысли опять черти где. Дверь снова открывается, и внутрь заходит старик. Крепкий, с огромной черной бородой, но не священник, это я чувствую по взгляду его блестящих угольных глаз. Одет неважно, за спиной котомка, какие я видел на картинах девятнадцатого века.

Он подходит к стойке, где официанты варят кофе. Старик что-то просит. Неразборчиво. Ему отвечают. Кофейня совсем небольшая, я слышу каждое слово.
— Уйдите, мы не подаем.
Снова бессвязный шепот.
— Если хотите есть, идите работать!