Глаза волка

театра. Но режиссер-то — сам Бог!
— Почему потом подпускал к себе всех, кто попросит?
— Он меня испачкал, и я пачкался. Одним больше, одним меньше.
— А почему остановился?
Единственный светлый миг. Вспышка, приправленная горечью полыни, застрявшей комом в горле. Это сложнее, чем рассказать про брата. Меня наказывают не за его смерть, а за это. На глаза наворачиваются слезы. Я не смотрю на старика, а он всё понимает.
— Избавился от нерожденного ребенка…
Кладу голову на руки. Делаю усилие, чтобы не разрыдаться. Я ведь забыл про это, а он напомнил… И снова стало жалко.
— Зачем вы все мне напомнили?
С трудом выдавливаю слова, заставляя себя снова повернуться к собеседнику.
— Ты должен прийти в гармонию с собой.
— Должен. Чтобы умирать было не так страшно?
— Там, — старик кивает головой, как бы показывая куда-то в сторону, — тоже есть кое-что. Бытие, как и тут. Тебя обо всем спросят. А ты готов к ответу?
— Я готов получить что заслужил.
Лгу. Не готов. Я боюсь смерти. Как это случится? Автокатастрофа? Или меня кто-то убьет? Маньяк? Грабители? Знаю, что будет больно. Но еще я боюсь того, что меня ожидает. Откидываюсь на спинку кресла, сжимая зубы до боли в скулах.

— Зачем ты тут? Ты пришел забрать меня?
— Нет.
— Кто ты? Черт?
Я с вызовом смотрю на старика, хоть и сквозь слезы.
— Нет, я исповедник.
— Ты…
Не могу произнести ни слова, рыдания мешают. Не удержался. Стыдно. Хотя, какая разница?
— Исповедники — это не только христианские священники. Тебя будут судить по меркам той системы, в который ты живешь. Но пока ты не простишь себя, тебя никто не простит.
— Как же я себя прощу? — мотаю головой. На такие вещи уходят годы, но мне этого срока не хватило.
— Подумай, ради кого.
— Он… — замолкаю. Как же так? Первый мужчина, с кем мне удалось построить хотя бы подобие счастья, вожделенную гармонию, пахнущую спекшимися на солнце травами. Неужели всё закончится? Пытаюсь что-то сказать и не могу. Есть несколько видов молчания, и моё молчание сейчас — самое глубокое, которое мне удалось испытать.
— А что будешь делать, если в живых останешься?
— Жить.
Выдавливаю из себя. Жить. Мне представляется твое лицо, утром, смешное, не выспавшееся.
— Мне пора.

Я ожидаю, что старик поднимется и уйдет, но вместо этого темнеет. Темнеет зал, и уже вокруг меня не столики, не стены, а густые сумерки. И кладбище. До самого горизонта. Будто все люди планеты там похоронены. А между могил ходят странные существа. Демоны — не демоны. Будто большие насекомые, только на задних лапах. И никто меня не видит. Моего собеседника нет, вот только вижу недалеко от себя могилу, от которой исходит свечение. Поднимаюсь и, как в полусне, подхожу к ней. Она прозрачная, будто не отсюда вовсе. Мерцает. А на покосившемся гранитном памятнике — портрет моего собеседника, и годы жизни — 1835-1923 гг.
Синева от могилы расползается, окрашивает погост, будто рисует. Я начинаю узнавать местность. Это кладбище в центре города, я был там много раз, вот только могилы старика ни разу не видел.
Осознав это, заваливаюсь на бок, чувствуя ноющую боль внизу живота.

— Скорую, скорую!
Вопли, а я лежу посреди зала, боль не проходит, кажется, что даже сочится кровь. Провожу рукой между ног. Точно.
Перед глазами расползается чернота.

========== Часть 4. Кладбище ==========

— У тебя была внематочная беременность.
Ты. Сидишь рядом с моей койкой, унылый. Я вижу, как опущены твои плечи. Мне так жаль тебя расстраивать.
— Прости.
— Ты не виноват. Просто… И как мы не заметили ничего?
— Не знаю.

Ты проводишь рукой по моему запястью, глядя куда-то в сторону. Мы оба чувствуем себя виноватыми, только в отличие от тебя, я знаю, в чем. Хотя, быть может, и за твоей душой какие-то грехи числятся, о которых я никогда не узнаю?
— Ты мог погибнуть, но теперь все позади. У нас еще будет малыш.
Киваю, отвожу глаза. Никого у нас не будет. Не верю. Страшно.
Ты сидишь со мной еще около часа. Затем прощаешься. Я остаюсь предоставленным самому себе.
Две недели в больнице прошли более-менее сносно. Ты постоянно приходил ко мне, а я вспоминал могилу старика. Это первое, куда я наметил прийти, как только вернутся силы.

И силы вернулись. Тайком, пока ты на работе, я взял такси и доехал до кладбища. Превозмогая слабость, я прочесывал его, пока не нашел то самое место, которое видел в своем странном сне наяву.
Я угадал, нашел. Старик хмуро смотрит на меня с гранитного памятника. Я принес гостинец, из той кофейни, всё, что он заказал тогда. Ставлю прямо на могилу. Что еще делать, не знаю.