Глубокая разведка

Стрельба со стороны кубейрос прекращается, но пока никто из них не выражает желания сдаться. Думают, ядрена вошь! А что тут думать? Штыки в землю, руки в гору. Выждав, Барсак повторяет свое предложение. Кубейрос продолжают размышлять.
Проходит еще минуты две, и с земли поднимается первый кубейрос. Он закладывает руки за голову и понуро направляется в сторону поселка. За ним встает второй, третий, еще двое. Решились. Еще через минуту встает последний. Местные жители начинают связывать пленных, а мы проверяем, не затаился ли кто-нибудь из бандитов, притворяясь мертвым. Нет, все без обмана. Тяжело раненные, которые не могут подняться сами, есть, а притворщиков нет. Я сигналю Барсаку, и он посылает людей собирать оружие. Наши потери минимальны. Среди местных жителей один убит (испугался, выскочил из окопа и попал под меч) и трое ранены.
Туда, где стоят уже связанные пленные и те, кто еще не связан, стаскивают винтовки, автоматы и много холодного оружия. Целый арсенал. Арсенал всех времен и народов. Какой-то оружейный музей. «Оружейная Палата», — почему-то приходит в голову.
— Теперь вы можете вооружиться как следует, — говорю я Барсаку.
Он не успевает ответить. Там, где стоят пленники, в этот момент связывают бандита, похожего на японца. Тот что-то кричит, повернувшись к нам. Кричит явно не на том жаргоне, что использовал Барсак. Ого! Да он же кричит по-японски. Вслушиваюсь и начинаю понимать.
— Так воюют трусы! Заячьи души! Даже ребенок может расстреливать отважных воинов из укрытия! Никто из вас не решился выйти на честный бой. Вы трусы! Тухлая рыба! У вас в жилах водичка, а не благородная кровь! Сейчас вы связываете мужественных воинов, потому что боитесь их. Свяжете и будете глумиться над ними, а потом убьете! И они, дураки, поверили вам! Да разве можно верить слову трусов?!
— Заткнись! — коротко говорю я ему.
На несколько секунд «самурай» замолкает, опешив. Он никак не ожидал, что ему здесь ответят на его языке, да еще так круто. Придя в себя, он разражается проклятиями и оскорблениями. Да такими грязными, что будь они материальными, я бы уже барахтался по уши в луже дерьма. Несколько минут я спокойно слушаю его словесный «понос», с интересом его разглядывая. Потом подхожу и перерезаю веревку, стягивающую его руки.
— Довольно! Я тебя выслушал. Языком ты хорошо воюешь, можно сказать, насмерть разишь. Так ли хорошо ты владеешь мечом? Ищи его и покажи мне, какой ты отважный и умелый воин. Мы обещали вам жизнь. Но ты своими неумными словами сам выбрал иное. Что ж, каждый сам выбирает свою судьбу. Да, если ты вдруг победишь, мои друзья отпустят тебя на все четыре стороны. Слышите?
Последние слова я адресую своим друзьям. А «самурай», еще не веря в случившееся, бросается к груде железа и находит там свой меч. Мои товарищи держат его под стволами автоматов, а Лена подходит ко мне.
— Стоит ли, Андрей? — говорит она. — Ты ведь давно не практиковался.
— Вот и славно, заодно потренируюсь.
— Все шутишь?
— Шучу, конечно. А вот ему сейчас не до шуток будет. Говоришь, я долго не практиковался? Верно. А он-то здесь с кем практиковаться мог? Разве что пленным головы рубил? Так это, как он сам сказал, и мальчишка сумеет. Заячья душа, тухлая рыба!
Рассуждая таким образом, я выбираю оружие себе по руке. В конце концов нахожу себе хорошую саблю и по весу и по длине, такую, чтобы можно было противостоять японскому мечу. Но моим друзьям, несмотря на мои уверенные действия, все равно не по себе. Петр подходит ко мне и говорит:
— Зря ты затеял это, Андрей. Это все-таки японец. Наверное, даже самурай.
— Не наверное, а точно. Ишь, как стоит, как смотрит!
Ну и что? Что, он на особых дрожжах замешен? На таких же, может быть, и похуже. Знает что-то такое, чего мы не знаем? Или умеет что-нибудь этакое, особенное? Черта с два! Наслушался и начитался ты про них всякой экзотической ерунды. Подумаешь, самурай! Ну и что? А я — русский витязь. К тому же еще и хроноагент. А какой он из себя самурай, это ты сейчас увидишь. Эй, ты! Болтун! Ну-ка, покажи, на что ты способен!
«Самурай», держа меч за длинную рукоятку лезвием строго вверх, начинает двигаться в пяти метрах от меня в каком-то замысловатом танце. При этом он постоянно меняет положение клинка. То держит его лезвием вверх, то вниз, то под каким-либо углом. Меч он перемещает плавными движениями, в такт своим движениям по кругу. Лицо «самурая» совершенно неподвижно и бесстрастно. А глаза так и сверкают, так и прожигают меня. Мне становится смешно. Весь смысл этих «ритуальных» действий заключается в том, чтобы противник пришел в ужас при виде такого искусного воина и бросился бежать. Вот тогда острый японский меч и распластает его от макушки до копчика.