Убийство? Скорее, казнь… Пожилой мужчина был поставлен на колени, а затем застрелен в затылок. Давид Гольдберг, бизнесмен, государственный деятель и меценат, проживавший в США, но часто приезжавший на свою родину, в Германию… Кому понадобилось убивать его, да еще таким способом? Но вот странность: при вскрытии на его руке была обнаружена особая татуировка — такую делали только членам СС.
Авторы: Нойхаус Heлe, Неле Нойхаус
Оливера. Со дня существования отдела К-2 в Хофхайме Боденштайн не мог вспомнить ни одного неудачного расследования, относящегося к сфере его ответственности.
— Что с домработницей? — поинтересовался Нирхоф.
— А что с ней может быть? — Боденштайн не совсем понял вопрос шефа. — Она обнаружила сегодня утром труп и находилась в шоке.
— Может быть, она имеет к этому какое-то отношение. Гольдберг был состоятельным человеком.
Дурное настроение Оливера еще больше ухудшилось.
— Профессиональная медсестра наверняка нашла бы не столь вызывающую возможность для убийства, нежели выстрел в затылок, — заметил он с легким сарказмом.
Нирхоф уже двадцать пять лет занимался исключительно своей карьерой и так же давно не вел никаких расследований; тем не менее он постоянно считал нужным высказать свое мнение. Его глаза бегали туда-сюда, пока он обдумывал и взвешивал пользу и вред, которые могли возникнуть в связи с этим делом.
— Гольдберг был очень известной личностью, — сказал он наконец, понизив голос. — Мы должны действовать крайне осторожно. Отправьте ваших людей домой и позаботьтесь о том, чтобы никакая информация раньше времени не просочилась за пределы этого здания.
Боденштайн не знал наверняка, как он должен относиться к такой стратегии. Первые 72 часа при расследовании были всегда самыми важными. Следы очень быстро «остывали»; чем больше проходило времени, тем более слабой становилась способность свидетелей что-либо вспомнить. Но, конечно, Нирхоф опасался именно того, что сегодня утром напророчил доктор Кирххоф: негативной рекламы своей службы и дипломатических коллизий. С политической точки зрения решение было абсолютно оправданным, но Боденштайн с ним не соглашался. Он был следователем, который хочет найти и задержать убийцу. Глубокий старик, который пережил столько ужасов в Германии, был жестоко убит в своем собственном доме, и потеря драгоценного времени из тактических соображений полностью противоречила представлению Боденштайна о качественной работе полиции. В глубине души он злился на то, что Нирхоф вообще позволил себе вмешиваться. Оливер, разумеется, знал руководителя своего подразделения лучше, чем тот предполагал.
— Не задумывайтесь над этим, Боденштайн. — Голос Нирхофа звучал предостерегающе. — Самоуправство может негативно отразиться на вашей дальнейшей карьере. Вы ведь не хотите остаток вашей жизни просидеть в Хофхайме, охотясь за убийцами и грабителями банков?
— Почему бы и нет? Именно по этой причине я вообще стал полицейским, — ответил Боденштайн, разозлившись на скрытую угрозу Нирхофа и практически низкую оценку его работы.
И даже если директор уголовной полиции был настроен миролюбиво, своими дальнейшими словами он еще больше усугубил ситуацию.
— Человек с вашим опытом и вашими способностями, Боденштайн, должен был осознать ответственность и взять руководство на себя, даже если это неудобно. Потому что это единственно правильное решение. И больше к этому мне нечего добавить.
Оливер старался сохранять хладнокровие.
— На мой взгляд, к
расследованию подключены лучшие сотрудники, — его интонация была на грани нарушения субординации, — и они не просиживают штаны за каким-нибудь письменным столом, растрачивая время на политические перепалки.
Директор уголовной полиции поднял брови и, казалось, размышлял, является ли это замечание оскорблением или нет.
— Иногда я спрашиваю себя, не допустил ли оплошность, упомянув ваше имя в разговоре в Министерстве внутренних дел в связи с решением о моем преемнике, — наконец холодно сказал он. — Как мне кажется, у вас напрочь отсутствует честолюбие.
На пару секунд Оливер лишился дара речи, но он обладал железным самообладанием и умел скрывать свои чувства под маской безучастности.
— Не совершайте ошибку, Боденштайн, — сказал Нирхоф и повернулся к двери. — Я надеюсь, мы поняли друг друга.
Оливер заставил себя вежливо кивнуть головой и подождал, пока за шефом закрылась дверь. Затем взял свой мобильник, позвонил Пие Кирххоф и отправил ее во Франкфурт, в Институт судебной медицины. Он не собирался отменять проведение уже утвержденного вскрытия, независимо от того, как на это отреагирует Нирхоф. Прежде чем сам Боденштайн отправился во Франкфурт, он заглянул в переговорную комнату. Остерманн, Фахингер и приехавшие за это время комиссары уголовной полиции Франк Бенке и Андреас Хассе смотрели на него в большей или меньшей степени с нетерпением.
— Вы можете возвращаться домой, — коротко сказал Оливер. — Увидимся в понедельник. Если что-то изменится, я дам вам знать.
После этого
