Убийство? Скорее, казнь… Пожилой мужчина был поставлен на колени, а затем застрелен в затылок. Давид Гольдберг, бизнесмен, государственный деятель и меценат, проживавший в США, но часто приезжавший на свою родину, в Германию… Кому понадобилось убивать его, да еще таким способом? Но вот странность: при вскрытии на его руке была обнаружена особая татуировка — такую делали только членам СС.
Авторы: Нойхаус Heлe, Неле Нойхаус
она открыла ему входную дверь. — Кто вы? И что вы делаете в доме Пии?
Затем он заключил ее в объятия и долго и нежно целовал — правда, соблюдая необходимую осторожность, чтобы не испортить ее внешний вид. Как отец, в одиночку воспитавший трех дочерей, которые уже достигли совершеннолетия, Зандер прекрасно знал все, что касалось общения с женским полом, и лишь изредка, как ни странно, допускал ошибки. Например, он совершенно точно знал, какие катастрофические последствия может иметь одно-единственное опрометчиво сделанное замечание по поводу фигуры, прически или одежды, и вел себя в этом отношении всегда благоразумно и сдержанно. Но его комплименты сегодняшним вечером не являлись тактикой, а были совершенно искренними. Пия под его одобрительными взглядами чувствовала себя более привлекательной, чем любая стройная двадцатилетняя девушка.
— Я здесь почти никого не знаю, — шепнул ей Кристоф. — Кто все эти люди? Какое отношение они имеют к зоопарку?
— Это рафинированное общество Франкфурта, а также те, кто считает, что они к нему принадлежат, — объяснила ему Пия. — Во всяком случае, они внесут достаточную сумму денег, и в этом смысл и цель всего мероприятия. Там, у стола в углу, правда, стоят те, кто действительно относится к богатым и могущественным людям этого города.
В этот момент, как по заказу, одна из женщин за тем столом, как назло, повернула голову, вытянув шею, и кивнула Пие. Ей было около сорока, и у нее была фигура, с которой она, вероятно, могла без труда подобрать себе подходящее вечернее платье в любом магазине города. Пия вежливо улыбнулась и махнула ей в ответ и только потом внимательнее ее разглядела.
— Я поражен, — Кристоф весело усмехнулся, — ты знакома с богатыми и могущественными? Кто это?
— Невероятно… — Пия отпустила руку Кристофа. Изящная темноволосая женщина протиснулась через стоящих вокруг людей и остановилась перед ними.
— Пупсик! — крикнула она громко, развела руками и усмехнулась.
— Лягушка! Я не верю своим глазам! Что ты делаешь во Франкфурте? — удивленно спросила Кирххоф, затем нежно обняла женщину. Мирьям Горовиц много лет назад была лучшей подругой Пии. Вместе они испытали и бурные, и веселые времена, но потом потеряли друг друга из виду, когда Пия сменила школу.
— Меня уже давно никто не называл «Лягушка», — засмеялась женщина. — Вот это да! Настоящий сюрприз!
Обе женщины с любопытством и радостью разглядывали друг друга, и Пия заключила, что Мирьям — за исключением пары морщинок — почти не изменилась.
— Кристоф, это Мирьям, в былые времена моя самая лучшая подруга. — Пия вспомнила о своем хорошем воспитании. — Мири, это Кристоф Зандер.
— Очень рада. — Горовиц подала ему руку и улыбнулась.
Они немного поболтали, затем Кристоф оставил женщин одних и присоединился к своим коллегам.
Когда Элард Кальтензее проснулся, он почувствовал себя разбитым, и ему потребовалась пара секунд, чтобы понять, где он находится. Он ненавидел спать днем, это приводило в беспорядок его биоритм, и, тем не менее, это была единственная его возможность восполнить сон, которого ему недоставало. У него болело горло, и он ощущал неприятный вкус во рту. В течение нескольких лет Элард почти не видел снов, а если ему что-то снилось, то не мог ничего вспомнить. Но некоторое время назад его стали мучить отвратительные, тягостные ночные кошмары, от которых ему удавалось избавиться только с помощью лекарств. Его дневная доза «Тавора»
составляла 2 миллиграмма, и он только один раз забыл принять его. Потом они обрушились на него — размытые, необъяснимые воспоминания о страхе, о голосах и жутком смехе, от которых он просыпался, обливаясь п
о том и с ужасной тахикардией, — и омрачали весь его следующий день.
Элард в оцепенении сел и помассировал виски, в которых пульсировала тупая боль. Возможно, сейчас все стало бы лучше, если бы он наконец опять перешел к упорядоченному режиму дня. Он был очень рад, что празднеством в семейном кругу завершилось самое последнее из бесчисленных официальных, полуофициальных и частных торжеств в честь 85-летнего юбилея его матери. Оставшаяся часть семьи, разумеется, ожидала от него, что он позаботится обо всем только потому, что он жил в Мюленхофе и, на их взгляд, больше ничем не занимался. Только сейчас он осознал, что случилось. Сообщение о смерти Гольдберга резко оборвало праздник в замке Боденштайн.
Элард Кальтензее скривил лицо в горькую улыбку и свесил ноги с кровати. Девяносто два года отмахал этот старый мерзавец. Нельзя было утверждать, что он был вырван из жизни. Элард, пошатываясь, отправился в ванную,
