Глубокие раны

Оливер чувствовал себя настолько скверно. Он действительно все сделал не так, как нужно. Если бы он только запретил Пие совершать эту поездку в Польшу! Николя была права: ее не касалось то, что произошло там шестьдесят лет тому назад. Ее задачей является расследование убийств, не более того.
— Что с Риттером? — спросил Остерманн. — Вы его нашли?
— Да. Он мертв.
— Черт возьми! Его жена сидит внизу и не хочет уходить, пока не поговорит с вами или с Пией.
Боденштайн посмотрел на труп и на ведро с вытекшей кровью. Его желудок сжался в узел. Что, если с Пией что-то случится? Он гнал от себя эти мысли.
— Попробуйте еще раз позвонить Пие и на мобильник Хеннинга Кирххофа, — сказал он Остерманну и закончил разговор.
— Могу я уйти? — спросил Генри Эмери.
— Нет. — Боденштайн не удостоил мужчину взглядом. — Пока вы находитесь под подозрением в убийстве.
Не обращая внимания на протесты Эмери, он вышел из подвала. Что случилось в Польше? Почему обе машины ехали назад? Почему, черт возьми, Пия не звонит, как обещала? Боль стянула его голову металлическим обручем, во рту был неприятный вкус. Все это напомнило Оливеру о том, что он сегодня еще ничего не ел, но пил слишком много кофе. Он глубоко вздохнул, когда вышел на Рёмерберг. Вся ситуация вышла из-под контроля. Боденштайн мечтал о долгой прогулке в одиночестве, чтобы иметь возможность упорядочить кружащиеся в голове мысли. Вместо этого он должен был найти нужные слова для Марлен Риттер, чтобы сообщить ей о том, что они нашли труп ее мужа.

Когда Пия пришла в себя, у нее болело горло, и она не могла глотать. Она открыла глаза и увидела в сумеречном свете, что все еще находится в подвале. Уголками глаз Кирххоф уловила какое-то движение позади себя. Она услышала напряженное дыхание, и мгновенно к ней вернулись воспоминания. Аня Моорманн, пистолет, выстрел, после которою пуля попала Августе Новак в грудь… Сколько времени она была без сознания? У нее застыла в жилах кровь, когда она услышала щелчок позади себя, который очень походил на звук, возникающий при снятии пистолета с предохранителя. Пия хотела закричать, но из горла вырвалось лишь хриплое клокотание. Все ее существо сковала судорога, и она закрыла глаза. Что будет, если пуля пробьет кости черепа? Почувствует она это? Будет ли испытывать боль? Будет ли…
— Пия!
Кто-то схватил ее за плечо. Она открыла глаза. Волна облегчения прошла по ее телу, когда Пия увидела лицо своего бывшего мужа. Она закашлялась и схватилась за горло.
— Как… что… — прохрипела она с недоумением.
Хеннинг был смертельно бледен. К ее удивлению, он зарыдал и крепко обнял ее.
— Я так боялся за тебя, — пробормотал он, уткнувшись в ее волосы. — О господи, у тебя кровь на голове…
Пия дрожала всем телом, у нее болело горло, но сознание того, что в последнюю секунду смерть отступила, переполняло ее почти истерическим чувством счастья. Потом она вспомнила об Эларде Кальтензее и Августе Новак, высвободилась из объятий Хеннинга и поднялась с помутненным сознанием. Кальтензее сидел в песке среди костей своих расстрелянных предков и обнимал мать. Слезы бежали по его лицу.
— Мама, — шептал он. — Мама, ты не можешь сейчас умереть… пожалуйста!
— Где Аня Моорманн? — прошептала Пия хриплым голосом. — И тот парень, которого я ранила?
— Он лежит там, — ответил Хеннинг. — Я ударил его настольной лампой, когда он хотел выстрелить в тебя. А женщина исчезла.
— Где Мирьям? — Пия обернулась и увидела расширенные от страха глаза подруги.
— У меня все в порядке, — прошептала та. — Но мы должны вызвать «Скорую помощь» для фрау Новак.
На четвереньках Пия поползла к Августе и ее сыну. Здесь уже не помог бы никакой врач. Августа Новак умирала. Узкая струйка крови стекала у нее из уголка рта. Глаза были закрыты, но она еще дышала.
— Фрау Новак, — голос Пии звучал все еще хрипло, — вы слышите меня?
Августа открыла глаза. Ее взгляд был на удивление ясным, рука искала руку сына, которого она много лет назад потеряла именно на этом месте. Элард Кальтензее взял ее руку, она глубоко вздохнула. Более чем через шестьдесят лет круг замкнулся.
— Хайни?
— Я здесь, мама, — сказал Элард, с трудом сдерживая себя. — Я с тобой. Ты поправишься. Все будет хорошо.
— Нет, мой мальчик, — пробормотала она и улыбнулась. — Я умираю… Но… ты не должен… плакать, Хайни. Ты слышишь? Не должен плакать. Все… хорошо. Я… у него… у моего… Эларда.
Элард Кальтензее погладил лицо своей матери.
— Позаботься… позаботься о Маркусе… — прошептала она и закашлялась. Кровавая пена выступила у нее на губах, ее взгляд затуманился. — Мой дорогой мальчик.
Она еще раз вздохнула, потом