Убийство? Скорее, казнь… Пожилой мужчина был поставлен на колени, а затем застрелен в затылок. Давид Гольдберг, бизнесмен, государственный деятель и меценат, проживавший в США, но часто приезжавший на свою родину, в Германию… Кому понадобилось убивать его, да еще таким способом? Но вот странность: при вскрытии на его руке была обнаружена особая татуировка — такую делали только членам СС.
Авторы: Нойхаус Heлe, Неле Нойхаус
слышали фразу «это у нее от отца, от матери, или от бабушки, или от дедушки». Я прав?
Кирххоф кивнула, обескураженная этой внезапной доверительностью.
—
Я этого никогда не слышал. Почему? Моим первым предположением было то, что моя мать, возможно, была изнасилована, как многие женщины в то время. Но это не являлось бы причиной, которая бы не позволяла рассказывать мне о моем происхождении. Потом мне в голову пришло куда более ужасное подозрение: может быть, мой родитель был нацистом, который имел на совести какие-нибудь ужасающие преступления? Возможно, моя мать имела отношения с типом, носившим черную униформу, который часом раньше истязал и уничтожал невинных людей.
Элард говорил, все более неистовствуя; он почти кричал, и Пию охватило неприятное чувство, когда он встал прямо перед ней. Как-то однажды она уже осталась наедине с мужчиной, который оказался психопатом. Вывеска отстраненной вежливости рассыпалась, глаза Кальтензее блестели, как в лихорадке, и он сжал руки в кулаки.
— Для меня нет никакого иного объяснения ее молчанию, кроме этого! Вы тоже лишь
отчасти можете понять, как мучает меня эта мысль, эта неизвестность моего происхождения, день и ночь. Чем больше я об этом думаю, тем отчетливее чувствую эту… эту тайну во мне, эту необходимость делать вещи, которые не делает нормальный, уравновешенный человек! И я спрашиваю себя: почему это так? Откуда идет эта потребность, это стремление? Какие гены живут во мне? Гены палача или гены насильника? Было бы это иначе, если бы я вырос в настоящей семье, с отцом и матерью, которые любили бы меня со всеми моими достоинствами и слабостями? Только сейчас я замечаю, чего мне не хватало! Я чувствую эту черную гибельную трещину, которая тянется через всю мою жизнь! Они отняли у меня корни и сделали трусом, который никогда не осмеливался задавать вопросы!
Элард провел тыльной стороной руки по губам, отошел назад к окну, оперся руками в подоконник и прислонился лбом к оконному стеклу. Пия продолжала безмолвно сидеть на диване. Сколько отвращения к самому себе, сколько отчаяния крылось за каждым его словом!
— Я
ненавижу их за то, что они мне сделали, — продолжал он сдавленным голосом. — Да, иногда я ненавидел их до такой степени, что с большим удовольствием отправил бы их на тот свет!
Его последние слова привели Пию в максимальную боевую готовность. Кальтензее вел себя более чем странно. Был ли он физически нездоров? Что еще могло бы заставить человека так откровенно рассказать полицейскому о своих намерениях совершить убийство?
— О ком вы говорите? — спросила она, обратив внимание на то, что он говорил, употребляя множественное число.
Элард развернулся и посмотрел на нее так, будто видел ее впервые. В его взгляде налитых кровью глаз было какое-то безумие. Что ей делать, если он на нее набросится, чтобы задушить? Свое служебное оружие Пия легкомысленно оставила дома в шкафу, и никто не знает, что она поехала сюда.
— О тех, кто об этом знает, — ответил он сурово.
— И кто же это?
Кальтензее подошел к дивану и сел. Внезапно он, казалось, вновь что-то вспомнил, улыбнувшись, как ни в чем не бывало.
— Вы совсем не пьете вашу колу, — констатировал он и положил ногу на ногу. — Не хотите ли немного льда?
Пия отказалась.
— Так кто об этом знает? — упорствовала она, хотя ее сердце сильно колотилось от осознания того, что перед ней, возможно, сидит тройной убийца.
— Это больше не имеет значения, — ответил Элард спокойно чуть хрипловатым голосом и допил свою колу. — Теперь они все мертвы. Кроме моей матери.
Только уже сидя в своей машине, Пия вдруг подумала о том, что забыла еще раз спросить Кальтензее о значении зловещего числа и о Роберте Ватковяке. Она всегда гордилась своим хорошим знанием людей, но в отношении Эларда серьезно заблуждалась. Она считала его культурным, спокойным и обаятельным человеком, пребывающим в согласии с собой и всем миром, и не была готова к неожиданному взгляду в мрачную бездну его внутренней раздвоенности. Пия не знала, что ее больше напугало: его резкая вспышка ярости, ненависть, скрывавшаяся за его словами, или внезапный переход его состояния к веселому настроению.
— Не хотите ли немного льда? — пробормотала она. — Вот так!
С досадой Кирххоф заметила, что при нажатии педали сцепления у нее дрожит нога. Она закурила сигарету и свернула на Старый мост через Майн, который вел в Заксенхаузен. Постепенно Пия успокоилась. Если трезво оценить ситуацию, можно было допустить, что Элард Кальтензее убил троих друзей своей матери, так как те не хотели рассказать ему правду о его происхождении и он считал их виновными в своем
