Голос

и раньше подвергался жестокому обращению. Явные признаки указывали на то, что это происходило с ним дома. Под подозрение попал отец. Элинборг требовала взять его под арест на время проведения расследования. Было решено поместить отца в изолятор на неделю, несмотря на горячие протесты со стороны обвиняемого и его адвоката. Как только вышло постановление, Элинборг отправилась за ним в сопровождении четырех полицейских в униформе и доставила его в участок на Окружной улице. Она провела его по тюремному коридору и сама закрыла за ним дверь на ключ. Потом заглянула в окошко на двери и увидела, что мужчина остался стоять на том же месте, спиной ко входу, потерянный и в каком-то смысле обезоруженный, как и все люди, вырванные из общества и запертые подобно зверю в клетке.
Он спокойно повернулся, посмотрел Элинборг прямо в глаза через стальную дверь, и она захлопнула окошко.
На следующее утро Элинборг вызвала его на допрос. Эрленд участвовал в процедуре, но коллега сама вела беседу. Оба следователя сидели напротив арестованного в служебном кабинете. На разделявшем их столе стояла пепельница, крепко ввинченная в столешницу. Папаша был небрит, его костюм помялся. Белая измятая рубашка была застегнута на все пуговицы до самого горла. Казалось, единственное, что осталось у него от собственного достоинства, — это безупречно завязанный галстук.
Элинборг включила магнитофон и проговорила сначала имена присутствующих и номер дела, потом началась запись допроса. Она хорошо подготовилась. Поговорила с классным руководителем мальчика, который сказал, что у ребенка дислексия, нарушение внимания и плохая успеваемость. Посоветовалась со своей подругой, психологом, которая объяснила ей, что это может быть вызвано огорчениями, давлением со стороны взрослых и чувством одиночества. Расспросила друзей мальчика, соседей, родственников, всех, кто, по ее мнению, мог что-либо рассказать о ребенке и его отце.
Мужчина не реагировал. Он заявил, что подвергается преследованию со стороны полиции, что собирается выдвинуть против них иск, и отказался отвечать на вопросы. Элинборг переглянулась с Эрлендом. Появился конвоир и увел арестованного обратно в камеру.
Через два дня его снова привели на допрос. Адвокат принес ему из дома более удобную одежду, и он переоделся в джинсы и футболку с фирменным логотипом на груди — ни дать ни взять медаль за необычайно дорогую покупку. Теперь этот человек выглядел совсем по-другому. Три дня в кутузке — словно это специально для того и было сделано — сбили с него спесь, и он понял, что вопрос о его дальнейшем пребывании в камере зависит от него самого.
Элинборг позаботилась о том, чтобы он пришел на допрос босым. У него забрали ботинки и носки без всяких объяснений. И теперь, сидя перед полицейскими, он старался убрать ноги под стул.
Эрленд и Элинборг невозмутимо сидели, как и прежде, напротив него. Слегка потрескивал магнитофон.
— Я разговаривала с учительницей вашего сына, — сказала Элинборг. — Несмотря на то что содержание ваших с ней бесед и личное дело ребенка не разрешается предавать огласке, педагог все же выразила желание помочь мальчику и следствию. Она рассказала, что однажды вы избили ребенка прямо в ее присутствии.
— Избил! Да я слегка шлепнул его. Какое там избиение! Он просто не слушался, постоянно крутился. Трудный ребенок. Вам этого не понять. Такой стресс.
— Разве это дает вам право наказывать его?
— Мы с сыном добрые друзья, — сказал отец. — Я люблю его. Один целиком и полностью забочусь о нем. Его мать…
— Мне известна история его матери, — оборвала Элинборг. — Воспитание ребенка в одиночку, естественно, может вызывать трудности. Но то, как вы с ним обращаетесь, это… не поддается описанию.
Мужчина молчал.
— Я ничего ему не делал, — в конце концов произнес он.
У Элинборг на ногах были сапоги на платформе с острыми каблуками, и, переставляя ноги под столом, она как бы нечаянно наступила на голую ступню допрашиваемого. Тот вскрикнул от боли.
— Прошу прощения, — извинилась Элинборг.
Он посмотрел на нее с перекошенным от боли лицом, не в силах определить, сделала она это преднамеренно или случайно.
— Учительница сказала, что у вас были завышенные требования к ребенку, — как ни в чем не бывало продолжала Элинборг. — Это правда?
— Что значит завышенные? Я хочу, чтобы он получил образование, стал человеком.
— Это понятно, — кивнула Элинборг. — Но ему только восемь лет, у него речевые нарушения, и он близок к показателям умственно отсталого. А вы сами даже гимназии не закончили.
— Я являюсь владельцем и руководителем фирмы.
— Которая прогорела. Вы вот-вот потеряете