Голос

ею повозила и, как только появился рвотный рефлекс, мгновенно ее вытащила.

Когда Эрленд снова спустился в вестибюль, по дороге на кухню он увидел знакомое лицо. Марион Брим. Стоит у стойки регистрации в поношенном пальто и шляпе. Костлявые пальцы непрерывно дрожат. Эрленд поздоровался и предложил присесть в ресторане. За те годы, что они не виделись, бывшее начальство заметно сдало. Но глаза все еще живые, проницательные. Как и раньше, на пустые светские беседы не тратится ни минуты.
— Отвратительно выглядишь. Что тебя так сильно гложет?
Откуда-то из недр пальто вынырнули короткая сигарета и коробок спичек.
— Здесь вроде как запрещено курить, — сказал Эрленд.
— Скоро нигде нельзя будет курить.
Марион, что вы хотите. Ворчит и, разумеется, закуривает. Вид нездоровый. Кожа посеревшая, отвисшая, морщинистая. Бледные губы сжимают сигарету. Костлявые пальцы с обескровленными ногтями вытаскивают отраву изо рта, когда легкие получают свою дозу.
Знакомы они были давно, многое пережили вместе, и все же отношения между ними складывались не совсем гладко. Долгие годы Эрленд находился в положении подчиненного и ученика в этом тандеме. Он был несговорчив и плохо выполнял инструкции. В те дни он терпеть не мог начальство и до сих пор не выносил его. Это раздражало босса и часто приводило к конфликтам, но мудрость подсказывала: лучшего сотрудника, чем Эрленд, Марион никогда не найдет. Не последнюю роль здесь играло и то обстоятельство, что он не был связан семейными узами и поэтому располагал неограниченным количеством времени. У Эрленда не было в жизни ничего, кроме работы. Да и Марион Брим из тех странников, что до конца проходят свой путь в одиночку.
— Что с тобой происходит? — Очередная затяжка.
— Ничего, — буркнул Эрленд.
— Рождество на тебя плохо влияет?
— Никогда не понимал смысла этого праздника, — произнес Эрленд, думая о своем. Он смотрел в сторону кухни и искал глазами шеф-повара.
— Нет, — уж Марион просто так не отстанет, — для тебя в этом празднике слишком много веселья и радости, на мой взгляд. Почему бы тебе не сойтись с какой-нибудь женщиной? Ты еще не стар. Куча баб готова ухаживать за занудой и брюзгой вроде тебя. Поверь мне.
— У меня уже был опыт, — сказал Эрленд. — Что тебе удалось раскопать?
— Ты имеешь в виду свою жену?
Эрленду вовсе не хотелось обсуждать личную жизнь.
— Прекрати, — сказал он.
— До меня дошли слухи…
— Я сказал, прекрати, — разозлился Эрленд.
— Ладно. Меня не касается, как ты живешь. Единственное, что я знаю, так это то, что одиночество обрекает на медленную смерть.
Повисло молчание.
— Но у тебя есть дети, правда ведь?
— Может, сменим тему? — сказал Эрленд. — Ты…
Он не стал продолжать.
— Что я?
— Что ты тут делаешь? Не проще было позвонить?
Проницательные глаза изучали Эрленда; на старческом лице появился намек на улыбку.
— Мне сказали, что ты ночуешь в отеле и не вернешься домой на праздники. Что с тобой происходит? Почему ты здесь застрял?
Эрленд не ответил.
— Мы можем поговорить о чем-нибудь другом?
— Мне ли не знать, каково это — тяготиться собой. Когда не можешь выкинуть из головы собственную скотскую сущность. Бывает, забудешься ненадолго, но потом опять вспоминаешь и начинаешь заново пережевывать старую жвачку. Пытаешься заглушить вином, сменить обстановку, ночевать в отеле, когда становится совсем невыносимо.
— Марион, — попросил Эрленд, — оставь меня в покое.
— Владелец пластинок с записями Гудлауга Эгильссона сидит на золоте, — последовал внезапный переход к делу.
— Почему?
— Сегодня они стали редкостным сокровищем. Конечно, очень мало тех, у кого есть эти пластинки, или тех, кто хотя бы знает об их существовании. Но тот, кто в курсе, готов отдать за них невероятную сумму. Пластинки Гудлауга — настоящий раритет в мире коллекционеров и пользуются большим спросом.
— Насколько сумма «невероятна»? Несколько десятков тысяч крон?
— Может быть, несколько сотен тысяч. За каждый экземпляр.
— Несколько сотен тысяч? Ты шутишь?
Эрленд выпрямился на стуле и подумал о Генри Уопшоте. Он понял, зачем тот приехал в Исландию встречаться с Гудлаугом и для чего хотел получить его пластинки. Уопшотом руководило не только восхищение юным певцом, как он пытался это представить. Эрленд осознал, почему англичанин на авось передал Гудлаугу полмиллиона.
— По моим сведениям, мальчик выпустил только эти две пластинки. Благодаря маленькому