Голос

которая отвернулась от него. Мать Гудлауга скончалась много лет назад, еще до нашего знакомства, но больше всего он говорил о ней. Он мог бесконечно рассказывать о своей маме, и, признаюсь, это было довольно утомительно.
— Почему он поссорился с сестрой?
— Уже так много времени прошло, и он не называл конкретной причины. Единственное, что мне известно, так это то, что он боролся со своей природой. Вы понимаете, о чем я? Будто он должен был быть кем-то другим.
Сигурд Оли кивнул.
— Он чувствовал себя дерьмом. Считал однополую любовь извращением.
— И боролся с этим?
— Да, и вместе с тем нет. В нем была какая-то раздвоенность. Думаю, он просто не знал, к какому берегу пристать. Бедняга! Ему не хватало уверенности в себе. Иногда мне казалось, что Гудлауг себя ненавидит.
— Вы знали о его прошлом, о том, что он был вундеркиндом?
— Да, — ответил Бальд, встал и принес из кухни дымящийся чайник. Он разлил чай по чашкам, отнес чайник на место, и они приступили к чаепитию.

— Родишь ты наконец? — набросился Эрленд на Сигурда Оли, не скрывая своего нетерпения. Он слушал повествование коллеги, сидя у стола в номере отеля.
— Я пытаюсь рассказать как можно подробнее, — объяснил Сигурд Оли и взглянул на часы. Он уже на сорок пять минут опаздывал домой к Бергторе.
— Да-да, давай, не тяни.

— Гудлауг вам когда-нибудь рассказывал о том времени, когда был звездой? — спросил Сигурд Оли, поставив чашку и протянув руку за печеньем.
— Он сказал, что потерял голос, — ответил Бальд.
— Гудлауг переживал из-за этого?
— Ужасно! Все произошло в самый неподходящий момент, но он не хотел вдаваться в подробности. Говорил, что над ним издевались в школе из-за его славы и он переживал по этому поводу. Впрочем, он не употреблял слово «слава». Вообще не считал себя знаменитостью. Отец хотел его таким видеть и чуть было не добился своего. Но Гудлауг чувствовал себя прескверно, а тут еще стали проявляться гомосексуальные пристрастия. Он неохотно вспоминал о том времени и о своей семье почти ничего не рассказывал. Возьмите еще печеньице.
— Нет, спасибо, — отказался Сигурд Оли. — Нет ли у вас идей, кто бы мог желать его смерти, напакостить ему?
— Боже мой! Понятия не имею. Гудлауг был душка, по-моему, он и мухи не мог обидеть. Даже и не знаю, у кого поднялась бы рука его убить. Несчастный, такой конец! У вас есть какие-то предположения?
— Ничего, — ответил Сигурд Оли. — Вы слышали записи его пения? Может быть, у вас есть пластинки?
— Точно, — ответил Бальд. — Гудлауг был великолепен. Потрясающий голос. Пожалуй, я никогда не слышал лучшего детского исполнения.
— Он гордился своим даром, будучи взрослым? В тот период, когда вы познакомились с ним?
— Гудлауг никогда не слушал свои пластинки. Никогда! Несмотря на мои уговоры.
— Почему?
— Невозможно было склонить его к этому. Он не объяснял причин, просто отказывался наотрез.
Бальд поднялся, подошел к шкафу в гостиной, отыскал две пластинки Гудлауга и положил их на стол перед Сигурдом Оли.
— Он подарил их мне после того, как я помог ему с переездом.
— С переездом?
— Гудлауг должен был освободить комнату в Западном квартале и попросил меня помочь ему с переездом. Он снял другое жилье и перетащил все свое добро туда. На самом деле у него ничего и не было, кроме этих пластинок.
— А их у него было много?
— Да, целая куча.
— Но что-нибудь он все-таки слушал? — спросил Сигурд Оли из чистого любопытства.
— Нет. Понимаете, это были одни и те же пластинки. — Бальд указал на два экземпляра на столе. — У Гудлауга таких было навалом. Он говорил, что забрал весь оставшийся тираж.
— У него был целый ящик пластинок? — присвистнул Сигурд Оли, не скрывая возбуждения.
— Даже два.
— Вы не знаете, что с ними стало?
— Я? Не имею ни малейшего представления. Эти пластинки что-то значат сегодня?
— Я знаком с одним англичанином, вот он готов убить за записи Гудлауга, — сказал Сигурд Оли и увидел, как на лице Бальда отразилось недоумение.
— Что вы имеете в виду?
— Да так, ничего. — Сигурд Оли посмотрел на часы. — Мне пора. Возможно, нам потребуется связаться с вами, если я упустил какие-нибудь детали. Если вспомните еще что-нибудь, позвоните мне, пожалуйста, какой бы малозначительной вам ни показалась информация.
— По правде сказать, в то время выбор партнеров был невелик, — сказал Бальд. — Не то что сейчас, когда каждый второй мужчина — гомосексуалист или хочет быть таковым.
Он улыбнулся Сигурду Оли, который поперхнулся чаем.
— Прошу прощения, — извинился полицейский.
— Кажется, чересчур