Голос

и пили пиво так, будто и ведать не ведали, что здесь оно самое дорогое в Европе, если не во всем мире.
— Вам все-таки удалось взять анализ слюны у Уопшота? — спросил Эрленд.
— Что это за человек? Полицейским пришлось повалить его на пол и открыть ему рот. Было ужасно смотреть на его поведение, как он боролся с ними в камере.
— Я тоже его не понимаю, — сказал Эрленд. — Я не знаю точно, что он здесь делает, и даже представить не могу, что он скрывает.
Эрленд не хотел вдаваться в подробности по поводу детской порнографии и судимостей за сексуальные домогательства в Великобритании. Ему казалось, что это неподходящая тема для разговоров с Вальгерд, а кроме того, Уопшот, несмотря ни на что, имеет право на тайну частной жизни, и нечего о нем сплетничать с первым встречным.
— Полагаю, вас таким зрелищем не удивить, — заметила Вальгерд.
— Я никогда не брал анализ слюны у человека, поваленного на пол, ревущего и вопящего.
Вальгерд засмеялась.
— Не знаю, не знаю, — сказала она. — По-моему, уже более тридцати лет я не сидела вот так, с мужчиной, если не считать моего мужа. Так что прошу простить меня, если я веду себя… неловко.
— Мы оба ведем себя неловко, — заверил ее Эрленд. — У меня тоже небогатый опыт. Скоро четверть века с тех пор, как я ушел от жены. Женщин в моей жизни можно пересчитать по пальцам одной руки, и то с остатком.
— Думаю, я уйду от него, — с трудом выговорила Вальгерд.
Эрленд смотрел на нее в недоумении.
— В смысле? — удивился он. — Вы уходите от мужа?
— Я пришла к выводу, что между нами все кончено, и хочу извиниться перед вами.
— Передо мной?
— Да, — вздохнула Вальгерд. — Я, наверное, похожа на психопатку. Собиралась использовать вас, чтобы отомстить ему.
— Я ничего не понимаю в ваших объяснениях.
— Я и сама не понимаю. Места себе не нахожу, с тех пор как узнала.
— О чем?
— Он мне изменяет.
Она произнесла это так, будто речь шла о чем-то привычном, с чем она сжилась, и Эрленд не мог угадать, что она чувствует. Слышал только пустоту в ее словах.
— Я не знаю, когда это началось и почему, — продолжала Вальгерд.
Потом она замолчала, и Эрленд, не зная, что сказать, тоже молчал.
— Вы изменяли своей жене? — ни с того ни с сего спросила Вальгерд.
— Нет, — честно ответил Эрленд. — Мы разошлись не из-за этого. Мы были молоды и не подходили друг другу.
— Не подходили друг другу, — повторила Вальгерд с отсутствующим видом. — Как это?
— И вы намерены развестись с ним?
— Я пыталась разобраться в себе, — ответила Вальгерд. — Возможно, все будет зависеть от того, что он предпримет.
— Как он вам изменял?
— Как? По-вашему, измены бывают разные?
— Это продолжалось годами или произошло впервые? Может быть, он изменял со многими женщинами, а не с одной?
— Он сказал, что встречается с одной и той же женщиной уже два года. У меня нет сил спрашивать его о прошлом, о том, были ли еще другие, о которых я никогда не подозревала. Ни в чем нельзя быть уверенной. Доверяешь своей семье, мужу, пока в один прекрасный день не узнаешь, что еще два года назад близкий тебе человек познакомился с другой женщиной. И он принимается рассуждать о семейных узах, а ты чувствуешь себя полной идиоткой. Никак не можешь взять в толк, о чем он говорит. Таким образом вылезает наружу, что они встречались в отеле вроде этого…
Вальгерд замолчала.
— Она замужем, эта женщина? — спросил Эрленд.
— Разведена. На пять лет моложе его.
— Он пытался как-нибудь объяснить свое поведение? Почему он?..
— Вы полагаете, в этом моя вина? — перебила его Вальгерд.
— Нет, я не…
— Может быть, я и виновата, — согласилась сама с собой Вальгерд. — Не знаю. Никаких объяснений не было. Только гнев и бессилие.
— А ваши сыновья?
— Мы еще не сказали им. Они уже не живут с нами. Может быть, вот оно, объяснение. Нам не хватало времени на себя, пока мальчики росли, а теперь, когда они стали взрослыми, времени оказалось слишком много. Возможно, мы плохо знали друг друга и даже столько лет спустя остались чужими.
Воцарилось молчание.
— Не надо просить у меня прощения, — в конце концов проговорил Эрленд и взглянул на нее. — Более того, это я должен извиниться за ложь, за то, что не был искренен с вами.
— За ложь? Вы мне лгали?
— Вы спросили меня, почему я интересуюсь погибшими в горах и на пустошах, но я не сказал вам правды. Это потому что я почти никогда не говорю на эту тему и, думаю, у меня сложился комплекс. Мне кажется, что это никого не касается. Даже моих детей. Моя дочь находилась при смерти, я боялся, что она не выживет. И вот тогда я испытал потребность поделиться