Голос

спиной.
— О какой еще старухе ты толкуешь?
— Мы забыли запереть дверь, потому что торопились. И вдруг дверь открылась, и она набросилась на нас.
— Кто?
— Я не знаю кто. Какая-то тетка.
— И что произошло?
— Не знаю. Я смылся. Она стала орать на него, и я дал деру.
— Почему ты сразу не рассказал нам?
— Я стараюсь не встречаться с легавыми. За мной гоняются разные типы, и если они пронюхают, что я якшаюсь с полицией, подумают, что я сболтнул чего-нибудь, и проучат меня за это.
— Кто была эта женщина, которая вам помешала? Как она выглядела?
— Я не очень хорошо рассмотрел ее. Торопился. Гудлауг совершенно растерялся. Оттолкнул меня, закричал и съежился, как будто до смерти испугался. До смерти!
— Что он выкрикнул?
— Стеффи.
— Что?!
— Стеффи. Это единственное, что я услышал. Он назвал ее Стеффи, и она его напугала до смерти.

Она стояла у двери его номера, спиной к нему. Эрленд остановился и смотрел на нее некоторое время. Она сильно изменилась с того дня, когда он впервые увидел ее, стремительно входящую в отель с инвалидной коляской. Теперь это была просто унылая, уставшая, одинокая, стареющая женщина, которая всю жизнь прожила со своим калекой-отцом. По непонятным ему причинам эта женщина пришла в отель и убила своего брата.
Словно почувствовав его появление, она резко повернулась и встретилась с ним глазами. По ее лицу Эрленд не мог понять, о чем она думает. Он только знал, что именно эту женщину искал с того момента, когда вошел в отель и увидел Деда Мороза, сидящего в луже собственной крови.
Стефания спокойно стояла у двери и молчала, пока Эрленд не подошел к ней.
— Я должна сообщить вам еще кое-что, — проговорила она. — Вдруг это как-то поможет.
Эрленд решил, что она пришла к нему из-за неудавшейся истории с подругой, так как убедилась, что деваться некуда и пора рассказать ему правду. Он открыл перед ней дверь. Она прошла в номер и встала у окна, глядя на падающий снег.
— А говорили, что снега на Рождество не будет, — заметила она.
— Вас когда-нибудь называли Стеффи? — спросил Эрленд.
— Когда я была маленькой, — ответила она, продолжая смотреть в окно.
— Брат звал вас Стеффи?
— Да, всегда. А я называла его Гулли. Почему вы спрашиваете об этом?
— Что вы делали в отеле за пять дней до убийства вашего брата?
Стефания не отвечала.
— Я знала, что не стоит вас обманывать.
— Зачем вы приходили?
— По поводу его пластинок. Мы считали, что тоже имеем на них право. Мы знали, что у него их много, практически весь тираж, который не удалось продать в свое время, и хотели получить часть суммы, если бы он собрался их продать.
— Каким образом он получил все эти пластинки?
— Отец скупил их и хранил в нашем коттедже в Портовом Фьорде, и когда Гудлауг сбежал из дому, он прихватил ящики с собой. Брат считал, что пластинки принадлежат только ему и никому больше.
— Откуда вы узнали, что он собирается их продать?
Стефания замялась.
— Я соврала насчет Генри Уопшота, — объявила она. — Я с ним немного знакома. Очень поверхностно, но мне следовало рассказать о нем сразу. Он вам не говорил, что встречался с нами?
— Нет, — ответил Эрленд. — У него проблем по горло. Есть ли хоть немного правды в том, что вы мне тогда рассказывали?
Стефания ничего не ответила.
— Почему я должен верить вашим словам теперь?
Женщина молча смотрела, как снег ложится на землю, погруженная в свои мысли, словно вспоминала свою давно ушедшую жизнь, в которой не было лжи и все было правдиво и чисто, как только что выпавший снег.
— Стефания? — позвал Эрленд.
— Они поссорились не из-за музыки, — вдруг сказала она. — Когда папа упал с лестницы. Это произошло не из-за музыки. Вот последняя и самая большая ложь.
— Вы говорите о том, что произошло на лестничной площадке?
— Вы знаете, как дети обзывали его в школе? Какое у него было прозвище?
— Кажется, догадываюсь, — подтвердил Эрленд.
— Они называли его «маленькая принцесса».
— Потому что он пел в хоре, был неженкой и…
— Нет, они видели его в маминых платьях, — оборвала его Стефания.
Она отвернулась от окна.
— Это началось после маминой смерти. Он ужасно тосковал по ней, особенно после того, как перестал петь и стал обыкновенным мальчиком с заурядным голосом. Папа не знал, что происходило, но я видела. Когда папы не было дома, он надевал мамины украшения и иногда наряжался в ее платья, вертелся перед зеркалом и даже красился. И однажды летом проходившие