Голубая свастика

каждый день уничтожать тысячи невинных людей.
Стефан знал, что все равно не сможет жить после всего этого. Он не понимал, как другие офицеры, типа Отто Штерна, переносят окружающий их кошмар, как будто не позволяя себе задумываться о жуткой сущности происходящего.
Однако он заметил, что многие из них, особенно те, кто попал в лагерь после госпиталя, в первую же неделю пребывания, подавали рапорт перевести их служить в другое место, даже если им вновь окажется восточный фронт.
На такие заявления было положено отвечать отказом. Ведь кто-то должен был и здесь находится. Многие офицеры после начинали безудержно пить, практически в открытую употребляя алкоголь прямо с обеденного времени.
Стефан и сам заметил, что гораздо чаще, чем раньше, стал прикладываться к бутылке. Но, как и некоторым остальным, ему было уже наплевать на все, в том числе и на свое здоровье. Иногда он задумывался о том, чтобы убить себя, свести в могилу, лишь бы скорее покончить с позорной жизнью, которую ему навязали. На этом свете его держали только Равиль и желание подарить парню будущее.
Как разумеется, держал еще и Данко. Яркий, словно лучик света, пацаненок запал офицеру в самое сердце, и Стефан с огромным удовольствием играл с ним, добывал для него новые игрушки и книжки, какие-то одежки, читал ему и с обожанием смотрел на его пухлые щечки с очаровательными ямочками.
Ему хотелось верить, что этот мальчик лет через двадцать, став зрелым мужчиной, собравшись в кругу своей большой семьи, вдруг случайно вспомнит имя офицера Стефана Краузе, который просто так, мимоходом, повинуясь своей неожиданной прихоти, спас ему жизнь. И это было не тщеславие, а просто предавало хоть какой-то смысл его убогому, беспросветно-серому существованию в том месте, где он каждому несчастному за колючей проволокой приходился убийцей и врагом.
По ночам офицер часто не спал, а лежал, широко распахнув глаза, и бездумно смотрел в потолок. Одиночество настолько угнетало его, что просто не было сил жить.
Одиночество с самой колыбели. Мать его хотела дочку, а родился он — полное разочарование. Из-за этого ей пришлось пойти на третью беременность, опять терпеть разрывающую, адскую боль, рожая дитя, а желанная девочка вскоре умерла.
После смерти дочери их мать так и не пришла в себя, полностью замкнувшись и отгородившись от семьи. Отец успешно делал военную карьеру и сохранял для приличия видимость благополучного брака. Стефан с малых лет был предоставлен сам себе и оказался во власти старшего брата, который бесконечно избивал его, третировал и в дальнейшем склонил к сексуальной связи.
А потом — потеря единственного любимого человека. Получалось, он предал своего Мойшу дважды. Впервые — когда был так неосторожен, позволив Гансу прознать про их связь. И во второй раз, когда малодушно согласился истреблять еврейский народ, согласно идеологии, которую ему навязали и в которую не веровал.
А вдруг Мойша погиб именно здесь? Когда и в какой он сгорел печи? Кто росчерком своего пера послал его туда? Эти мысли не давали Стефану покоя ни днем, ни ночью, порой он был готов выть и грызть подушку. Центром его существования в это время стал Равиль. И нужно было как угодно, любыми путями спасти для него Ребекку.
— Стефан!!!
Офицер резко открыл глаза. Очевидно, его организм не выдержал, и он все же провалился в тяжелый сон.
— Стефан, — горячо шептал ему в ухо Равиль. — Там подъехала машина, она сигналит. Вас, наверно, срочно вызывают!
— Да, да…
Мужчина вскочил с постели, не забыв при этом чмокнуть юношу в шею, быстро умылся ледяной водой. Равиль тоже встал, помог ему облачиться в форму и застегнуть все пуговицы.
Сердце у офицера билось, как сумасшедшее. Итак, свершилось! Либо это конец всему, либо начало всего!
Он выбежал за ворота своего дома. У автомобиля его поджидал взволнованный Маркус Ротманс.
— Господин офицер! — возбужденно проговорил он. — Произошло большое несчастье. Как я узнал, наш уважаемый господин комендант вдруг тяжело заболел среди ночи. Менгеле перевез его к себе в больницу.
Стефан огромным, нечеловеческим усилием воли начисто стер с лица победоносную улыбку, мгновенно сменив ее на приличествующую случаю застывшую скорбную маску.
— Ты шутишь?! — озабоченно вскричал он, тщательно следя за тоном, чтобы не выдать свою радость, ведь нужно было помнить о сидевшем в машине водителе, навострившем свои уши. — Что с моим братом?!
— Не могу знать, господин офицер! Но я уже звонил в госпиталь. Господина коменданта содержат в строжайшем карантине, и все посещения строго запрещены!
— Ты, зараза, звонил в госпиталь, но не позвонил прежде всего мне?!